Практика сострадания или третье послание моим украинским друзьям

 Пост будет сумбурным и обо всём сразу, потому что таковы мои чувства сейчас.

Анализируя свои ценности, я осознаю, что на верхушке пирамиды у меня расположились любовь и свобода. Причём, свобода не только так называемая внутренняя, но и так называемая внешняя. Моя личная безопасность располагается гораздо ниже в этой пирамиде.
Однако даже эти две такие прекрасные ценности — любовь и свобода подчас входят в конфликт друг с другом. Я могу, например, рисковать своей жизнью ради свободы, но совсем не намерен рисковать жизнью близких. А как отделить одно от другого?

На Украине пошло в ход огнестрельное оружие, количество погибших множится, покалеченных уже даже и не считают.
Мои чувства в смятении, боль и печаль и желание как-то поддержать друзей, и невозможность их поддержать. И вопросы…, точнее один вопрос, один бесконечный вопрос: стоит ли свобода потерянной руки, глаз, потерянной жизни друга, сына, и своей собственной жизни?
Вопрос на который у меня нет ответа, вопрос, который остаётся для меня навсегда открытым, и уж точно я не знаю как правильно для других, тем более для всех вообще.
Стоит ли свобода вообще того, чтобы за неё бороться?
Гарантирует ли ненасильственная борьба за свободу безопасность? Мои герои ненасильственной борьбы — Ганди, Мартин Лютер Кинг, Харви Милк — все получили свою пулю. Миллионы людей остались им благодарны за то, что они сделали, но является ли это мерилом ценности жизни?

Нет, у меня нет ответов.

Зная себя, ну хотя бы немного,  думаю, что если бы я был сейчас в Киеве, то был бы на Майдане, правда, скорее всего не среди бойцов, а среди парамедиков – в конце концов, я ведь медсестра в отставке.
Но это все – если бы да кабы, потому что я не в Киеве, я далеко, и я не знаю, как поступил бы в реальности.

Моя реальность сейчас здесь, моя реальность — это моё смятение, отчаяние и боль.
От того что я буду сидеть перед компьютером и следить за всеми новостями толку мало. Поэтому я сажусь перед белой стеной и смотрю в неё, стараясь просто быть. Быть с этой своей болью и со своим смятением, со своим дыханием, и со своей стеной.
Мой учитель Берни Глассман называет это Bearing Witness –  ”бытьЖивым Свидетелем”. Да, Живым Свидетелем самого себя живого.

И глядя на белую стену, я вижу свои скачущие мысли — взад и вперёд, вверх и вниз, и  чувствую гнев, и бессилие, и боль в центре груди, а потом начинаю плакать, а потом перестаю плакать,  и в груди  рождается любовь, вперемежку с болью, и эту любовь я хочу послать через все белые и серые и чёрные чёртовы стены мира своим друзьям в Киев, в Украину, и повсюду где им сейчас плохо, страшно и больно. Всем, кто потерял сына, брата, жену, всем, кто потерял руку или глаза.

Далее здесь:  http://buddhavgorode.com/compassion/?fb_action_ids=10200731489649654&fb_action_types=og.likes&fb_source=other_multiline&action_object_map=%5B208967542634876%5D&action_type_map=%5B%22og.likes%22%5D&action_ref_map=%5B%5D

Х. Р. ХИМЕНЕС, «ЖЕЛАННЫЙ ТРУД», ЧАСТЬ 2

Севильский садовник

  Севилья, Триана, Гвадалквивир за садовой оградой и в довершение — Соловьиная улица (это уж чересчур, но таковы андалузцы). В нимбе заката — Собор и Хиральда, огненно-розовые на тёмной зелени. Садовник торговал цветами и пестовал их с немыслимой заботливостью. Он любил их, как любят женщин и детей, и то была единая семья. И каких сил стоило ему продавать своих домочадцев, расставаться с ними и долго потом тосковать! Душевная борьба шла ежедневно, на сей раз поводом стал горшок с гортензией.

Он долго колебался, раздумывал и наконец рискнул — продал гортензию, но с условием, что будет за ней присматривать. И горшок унесли. День за днём он навещал её у новых хозяев, убирал засохший цвет, отгребал или подсыпал землю, расправлял стебли. И, уходя, всякий раз останавливался, чтобы наставить на путь истинный: «Поливать, сеньора, надо не так, а вот так... света должно быть ровно столько и ни в коем разе не больше... поосторожней, бога ради, с вечерней сыростью... всё, всё, сеньора, ухожу...»

Хозяевам быстро приелись его визиты. «Ладно, ладно, зря вы беспокоитесь. Ну, до другого раза, где-нибудь через месяц...» И садовник стал появляться реже, то есть появлялся-то он исправно, но уже не заходил. Он проходил мимо раз, другой и смотрел на гортензию с улицы. Иногда не выдерживал и торопливо вбегал, борясь со стыдом и бормоча: «Я тут раздобыл Вам леечку, чтобы сподручней поливать...», или: «Я вроде оставил тут ножницы...», или что-нибудь ещё в том же духе. И под этими жалкими предлогами приближался к своей любимице.

Однажды он появился неузнаваемый и решительный.

- Раз не хотите, чтобы я приходил, скажите, сколько я вам должен за гортензию, потому как я беру её с собой.

И, схватив синий горшок с розовой гортензией, унёс его, обнимая, как девушку.

Х. Р. ХИМЕНЕС, «Желанный труд», пер. с испанского А. Гелескула

Часть первая здесь: http://deilf.dreamwidth.org/426116.html

О ПРЕСТУПЛЕНИИ И НАКАЗАНИИ

  Потом вышел городской судья и просил:

- Скажи нам о Преступлении и Наказании.

И сказал он в ответ:

- В тот час, когда ваш дух странствует по ветру, Вы, одинокие и беззащитные, причиняете зло другим, а значит, и себе.

И потому вы будете стучаться и ожидать, оставаясь незамеченными, у врат Благословенного.

Подобна океану ваша божественная сущность;

Она всегда остается чистой.

И, как эфир, она поднимает лишь окрыленных.

Подобна солнцу ваша божественная сущность;

Она не знает ходов крота и не ищет змеиных нор.

Но не одна божественная сущность составляет ваше естество.

Многое в вас все еще человек, и многое в вас еще не человек, а лишь уродливый карлик, который, сонный, блуждает в тумане в поисках своего пробуждения.

О человеке в вас хочу я сейчас сказать.

Ибо это он, а не ваша божественная сущность и не карлик в тумане, знает о преступлении и наказании.

Часто слышал я, как вы говорили о том, кто творил зло, так, будто он не один из вас, а чужой вам и не званый гость в вашем мире.

Но я говорю: подобно тому как святые и праведники не могут подняться над высочайшим, что есть в каждом из вас,

Так злые и слабые не могут пасть ниже самого низкого, что также есть в вас.

И также ни один лист не пожелтеет без молчаливого согласия всего дерева.

Так и причиняющий зло не может творить его без тайной воли на то всех вас.

В едином шествии идете вы вместе к своей божественной сущности. Вы - путь, и вы же путники.

И когда один из вас падает, он падает за тех, кто идет позади, предупреждая о камне преткновения.

Он падает и за тех, кто идет впереди, за тех, которые хотя и шагают быстрее и увереннее, но не убрали камень.

И вот что я скажу вам еще, хотя слово это будет тяготить ваши души:

И убитый причастен к своему убийству,

И ограбленный виновен в том, что его ограбили.

Праведник повинен в поступках нечестивца,

И честный запятнан проступками злодея.

Да, виновный часто бывает жертвой оскорбленного,

Еще чаще осужденный несет бремя невиновных и безупречных.

Вы не можете отделить справедливого от несправедливого и добродетельного от нечестивца;

Ибо они стоят вместе перед лицом солнца, подобно тому как сплетены воедино черная нить и белая.

И когда черная нить обрывается, ткач осматривает всю ткань и проверяет ткацкий станок.

Если кто-нибудь из вас приведет на суд неверную жену,

Пусть он также взвесит на весах сердце ее мужа и мерит мерами его душу.

И пусть тот, кто захочет ударить обидчика, вникнет в дух обиженного.

И если кто из вас захочет покарать во имя справедливости и вонзить топор в худое дерево, пусть он посмотрит на его корни;

Истинно, он найдет корни хорошие и плохие, плодоносные и бесплодные, сплетенные воедино в молчаливом сердце Земли.

А вы, судьи, которые хотят быть справедливыми.

Какой приговор выносите вы тому, кто честен по плоти, но вор по духу?

Какому наказанию вы подвергаете того, кто умерщвляет по плоти, но сам умерщвлен по духу?

Как можете вы обвинять того, кто поступает как обманщик и притеснитель, но сам обижен и поруган?

Как вы покараете тех, чье раскаянье уже превышает злодеяние?

Не есть ли раскаянье - правосудие, что отправляется тем самым законом, которому вы с радостъю бы служили?

Но вы не можете заставить невиновного раскаяться и сердце виновного избавить от раскаянья.

Непрошенное, оно будет звать в ночи, чтобы люди смогли проснуться и вглядеться в себя.

Вы, желающие понять справедливость, что можете вы, пока не посмотрите на все дела при ясном свете?

Лишь тогда узнаете вы, что поднявшийся и павший - один и тот же человек, стоящий в сумерках между ночью своей сущности карлика и днем своей божественной сущности.

И что краеугольный камень храма не выше самого нижнего камня в его основании.

Джебран Халиль Джебран, «Пророк», пер. В. Маркова

(no subject)

 ОТКРЫЛА МНЕ МОЯ ДУША
 

Открыла мне моя душа и научила любить то, что ненавистно людям, и быть верным другом тому, против кого они таят злобу, и внушила мне, что любовь – отличительное свойство любимого, а не любящего. Прежде любовь была для меня тонкой нитью, натянутой меж двух ближних колышков. Теперь же она превратилась в ореол, начало которого – конец и конец – начало, ореол, который окружает все сущее и медленно разрастается, чтобы объять все, что грядёт.
 

Открыла мне моя душа и научила видеть красоту, сокрытую в очертанье, цвете или оболочке, и не отрывать пристальных глаз от того, что люди мнят безобразным, пока оно мне не покажется прекрасным. А до тех пор, покуда душа не открыла мне это, красота виделась мне в обличье пламён, мерцающих меж столбов дыма. Но вот дым развеялся, и теперь я вижу лишь то, что пламенеет.
 

Открыла мне моя душа и научила внимать иным звукам, отличным от тех, что порождает язык и шумом которых оглашается гортань. Прежде я мало что слышал своими слабыми ушами, до моего слуха доходили только крики и вопли. Теперь же я вслушиваюсь в тишину и слышу, как ее хоры поют песни времён, возносят славословия пространства и раскрывают тайны сокровенного.
 

Открыла мне моя душа и научила напояться тем, что нельзя выжать в точилах и разлить по чашам – руки не поднимут тех чаш и губы не коснутся их. Прежде моя жажда была тлеющей искрой под грудой пепла, которую я гасил горстью воды, почерпнутой из пруда, или глотком из точильного желоба. Теперь же вожделение стало мне чашей, огонь страсти – вином и одиночество – опьянением. И жажда моя неутолима. Но в этом негасимом горении – безмерная радость.

( Read more... )

 

 

 

Навіть мертвим я не покину битву

 Казав чоловік: мені не бачити сонця,

І дітей зустріну лиш біля могили.

У тілі моєму – свинець і стронцій¸

Але смерть мене не зупинила.

Його питали: якого чорта?!

Чому тобі не сиділось вдома?

Ти ж ніби людина другого сорту,

Тебе ж роками борола втома?

А він на це: страх пече і душить,

І від безсилля мене все боліло.

Крім зброї, у нас є мрії і душі.

Людина складається не тільки з тіла.

Режим стріляє в потилиці й спини,

Убивають людей мисливські гвинтівки.

А все, що ми можем – палити шини.

Україна бере початок з бруківки.

Цвітуть на Майдані смерті тюльпани,

Тріпочуть на вітрі криваві знамена,

Вогонь облизує трупи і рани.

Україна бере початок із мене.

І знов питали: як снайпер поцілив,

Як куля знайшла тебе в тьмі вечоровій?

Він відповідав: Я приїхав із Сміли.

В мене серце світиться від любові.

Я не був героєм і хотів лише жити,

Але пульс зупинився від пострілу ката.

Навіть мертвим я не покину битву,

Я й з неба вам буду допомагати.

Лиш не зупиняйтесь, вставайте, боріться,

Не може тривати вічно облога!

Нас не зупинить жодна міліція,

Єдиний наш вихід – це перемога!

Андрій Любка, 20.02.14

Подстрочный перевод для тех, кто не знает украинского:

Говорил мужчина: мне не видеть солнца

И детей я встречу лишь у могилы.

В теле моём — свинец и стронций,

Но смерть меня не остановила.

Спрашивали его: какого чёрта?

Почему тебе не сиделось дома?

Ты ж вроде человек второго сорта

Тебя ж годами борола усталость.

А он на это: страх жжёт и сушит,

И от бессилия всё болело.

Кроме оружия, у нас есть мечты и души.

Человек состоит не только из тела.

Режим стреляет в затылки и спины.

Убивают людей охотничьи винтовки.

А всё, что мы можем — это жечь шины.

Украина берёт начало с брусчатки.

Цветут на Майдане смерти тюльпаны,

Трепещут на ветру кровавые знамёна,

Лижет огонь трупы и раны.

Украина начинается с меня.

И снова спрашивали: как снайпер попал,

Как пуля нашла тебя во тьме вечерней?

Он ответил: я из Смелы приехал.

Моё сердце светится от любви.

Я не был героем и только хотел жить,

Но пульс затих от выстрела палача.

Даже мёртвым я не покину битву,

Я с неба буду вам помогать.

Только не останавливайтесь, вставайте, боритесь,

Не может длиться вечно осада!

Нас не остановит никакая милиция,

Единственный выход для нас — победа!

(no subject)

 Лень, безразличие и отчаяние – вот наши главные враги. А совсем не гнев. Он наш друг, пусть и не самый кроткий, зато очень и очень преданный. Он не смолчит, если нас кто-то предал или если мы предали самих себя, и укажет, когда пришло время действовать, отстаивая свои интересы.

Сам по себе гнев – не действие. Это приглашение к действию.

Джулия Кэмерон. "Путь художника"

Но говорят, жемчужина не что иное, как болезнь устрицы.

 
МЭРИ ЭЛИЗАБЕТ ХАСКЕЛЛ. НЬЮ-ЙОРК, 29 ФЕВРАЛЯ 1912.

Завидую тем, кто может расслабиться, я совершенно этого не умею. Мой разум - словно ручей, всегда струится, всегда чего-то ищет, всегда журчит. Я родился со стрелой в сердце, которую одинаково больно и вытащить, и оставить.

Но я всё время пишу только о себе. Скажи, Мэри, ты не устала от этих "я - то", "я - сё", "я - между тем и этим"? Знаешь, Мэри, я по большой части живу, как устрица - внутри самого себя. Да, я устрица, пытающаяся создать жемчужину из собственного сердца. Но говорят, жемчужина не что иное, как болезнь устрицы.

Джебран Халиль Джебран "Письма" (перевод с английского Владимира Маркова)  

(no subject)

 МЕЙЙ ЗИЯДЕ. НЬЮ-ЙОРК, 3 НОЯБРЯ 1920.

Скажи, Мейй, многие ли в этом мире понимают язык твоей души? Часто ли ты встречала тех, кто слышит тебя, когда ты молчишь, понимает тебя без слов и странствует с тобой в святая святых жизни, хотя ты сидишь напротив него?

Знает ли хоть кто-нибудь из них, что в наших песнях - песня, которую не заточают звуки и от которой не дрожат струны? Знает ли хоть кто-нибудь из них о радости в нашей печали и о печали в нашей радости?

Ты говоришь мне: "Ты художник и поэт и должен быть счастлив и доволен этим". Но я, Мейй, не художник и не поэт. Я провёл мои дни и ночи за мольбертом и письменным столом, но я - это не мои дни и ночи. Я - туман, Мейй. Туман, окутывающий землю, но не сливающийся с ней, туман, не осевший каплями. Да, я - туман, и в тумане - моё одиночество, в нём - мои отрешённость и уединение, в нём - мои голод и жажда. Но беда моя, что этот туман - моя истинная сущность - тоскует по встрече в пространстве с другим туманом. Тоскует по словам: "Ты не один. Нас двое. Я знаю, кто ты"...

Джебран Халиль Джебран "Письма" (перевод с арабского Владимира Маркова)

(no subject)

 Искусство это великое божество. Прикоснуться к краям его одежд мы можем лишь пальцами, очищенными огнём, а посмотреть в его лицо мы можем лишь глазами, полными слёз!..

Джебран Халиль Джебран