deilf: (Default)
На мой взгляд искусство (в первую очередь это относится к музыке) условно (и весьма обобщённо) делится на четыре "вида":

1. То, что "искусством" можно назвать, только взяв это слово в кавычки.
Это такой вид деятельности человека, использующий применяемые в Искусстве средства и инструменты, который высвобождает в человеке обычно сдерживаемые или заблокированные ЖИВОТНЫЕ энергии, побуждения, состояния.
Для восприятия такого "искусства" не нужно ровным счётом ничего делать.
Только "отдаться".
К этому виду относится всякое популярное искусство, массовая "культура".
(Думаю, древние греки назвали бы его "искусством кентавров").

2. Искусство (уже без кавычек), которое напоминает своим слушателям и зрителям о ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ чувствах и эмоциях, пробуждает их.
Для его понимания иногда необходимо совершить некоторые усилия - преодолеть страх, инерцию, решиться открыться чувствам, в том числе болезненным.

3. Искусство, которое "инфицирует" человека ДЕМОНИЧЕСКИМИ страстями.
Для его восприятия кому-то необходимы некоторые усилия (для преодоления своей человеческой и божественно природы), а кому-то нет.

4. ИСКУССТВО, которое зарождает в человеке БОЖЕСТВЕННЫЕ стремления и служит этим стремлениям "повивальной бабкой", то есть, помогает им родиться в человеке.
Для того, чтобы его воспринять, понять и позволить ему действовать, нужен немалый труд - суметь приподняться над суетой и бытом, отвлечь своё сознание от собственного животного начала, очистить свой ум и сердце, воспитать вкус.


deilf: (Default)
 Я смотрю на эту маленькую картинку на экране ноутбука, и со мной происходит что-то невероятное - перехватывает дыхание, непроизвольно катятся слёзы, изнутри поднимается такая волна чувств, как будто я, наконец, встретил ту, о которой мечтал всю свою жизнь...

Я множество раз слышал эту вещь, но едва ли не впервые моя душа по-настоящему открывается виолончели...

Да, само произведение гениальнейшее, но каково исполнение!
Степан Хаусер вкладывает в игру столько себя, столько своей энергии, как будто играет в последний раз в жизни...
Это не музыкант, не виолончель, даже не музыка.
Это голос самой Любви, которая на несколько мгновений стала неопровержимой явью, благодаря единству человека, инструмента и звука...

Мне кажется, если бы я услышал подобное вживую, в камерном исполнении, я бы не выдержал, у меня, наверное, случился бы какой-нибудь нервный срыв...

Возможно, то, что я пишу, кому-то может показаться пафосным, но... это только потому, что я не владею словом настолько, чтобы более тонко, более безыскусно описать то, что я действительно переживаю, слушая это исполнение Степаном Хаусером "Размышления" Массне ...

P.S. А вот из того то, что он делает с Лукой Шуличем в 2Cellos мне нравится очень мало вещей. На мой взгляд (и слух) в этом проекте больше "шоу", чем музыки.

Stjepan Hauser - Meditation from Thais (Massenet)
https://www.youtube.com/watch?v=Hvno17nl7vg&list=RDg0yt_RThjzE&index=18

www.youtube.com/watch
 
deilf: (Default)
МОЯ СКРИПКА

Ее любовно сотворил
Скрипичный мастер Дэвид Техлер,
Он часть души в нее вложил:
И вот — она звучит, как эхо.

Как эхо отдаленных дней
Под италийским небом синим,
Где откровенней и ясней
Поют сердечные святыни.

Она изящна и легка —
За триста лет не раскололась;
Ее улучшили века:
Стал глубже тембр, полнее голос.

Read more... )


deilf: (Default)
            «Песен бесчисленное количество; и они живые - вернее, они становятся живыми, когда мы их слушаем, когда даем им свою жизненную силу - а они отдают нам нас самих в ясном, сконцентрированном виде. Есть песни, наполненные солнцем; есть песни, которые заряжают энергией; есть песни, в которых, как в колодце, отражается наша печаль и этим излечивает нас; а есть песни, от которых просто перехватывает горло.

            А еще есть песни, по которым можно сверять компас души. Как это - спросите вы. Не знаю, получится ли у меня объяснить это словами - но есть песни, в которых я различаю спокойный и уверенный свет Истинного мира. Вероятно, у каждого эти песни свои, потому что у каждого человека своя тропа. Этих троп миллиарды; они вьются, пересекаются, идут какое-то время рядом или почти сливаются в одну, но в конечном итоге, все ведут на вершину горы. Просто потому что идти больше некуда. А чтобы мы не заблудились в пути, в душе каждого из нас есть компас. Он действует всегда, и по нему можно сказать - правильно ли мы идем, не сбились ли с пути.

            Вот только мы часто настолько увлекаемся своими мыслями и идеями, настолько погружаемся в исполнение придуманных другими ритуалов, что забываем о том, кто мы такие на самом деле и не смотрим на свой компас. Вот тут-то иногда и приходит на помощь музыка».

            Борис Гребенщиков

            Живопись - М.К.Чюрлёнис



deilf: (Default)

«Музыка вдохновляет не только душу великого музыканта; каждый ребенок, рождающийся в этом мире, начинает двигать руками и ногами в ритм своей музыке. Поэтому не будет преувеличением сказать, что музыка это язык красоты; язык Единого, которого любит каждая живая душа, язык Бога. И когда человек осознает это и понимает, что совершенство нашей красоты - это Бог, наш Возлюбленный, тогда ему становится ясно, что музыка - это Божественное Искусство.

 Музыка выше любого искусства; музыка превосходит даже религию. Ибо музыка возвышает душу человека даже больше, чем так называемые внешние формы религии.

Это не значит, что музыка может занять место религии; не каждая душа настроена на тональность музыки, и не всякая музыка так высока, чтобы поднять душу выше, чем это может сделать религия.

 Но только музыка может поднять человека выше любой формы.

В древние времена Боги и великие пророки были и великими музыкантами. Шива изобрел вину; Кришна всегда изображен с флейтой. Когда Моисей внимал Богу на горе Синай, он услышал "Музе Ке" ("Моисей, внимай") и откровение, пришедшее к нему, было откровением тона и ритма. Так он и назвал его - Музек; от этого слова произошло слово музыка. Псалмы Давида были песнями. Индийская Богиня красоты и знания Сарасвати всегда изображается с виной.

А что это значит? Это значит, что суть всей гармонии - в музыке. Человечество утратило древнее искусство магии, но если и остается в мире какая-то магия, то это - музыка.

Музыка - это гармония всей Вселенной в миниатюре, поскольку гармония Вселенной - это сама жизнь, а человек, будучи Вселенной в миниатюре, проявляет гармоничные и негармоничные аккорды в пульсации крови, в биении сердца, в ритме и тоне. Его здоровье и болезни, восторг и смятение - все показывает наличие или отсутствие музыки в его жизни.

 И чему музыка учит нас? Музыка помогает нам тренировать себя в гармонии; это и есть магия музыки и ее тайна. Музыка, которую вы любите, настраивает вас и вводит в гармонию с жизнью.  

Поэтому музыка необходима человеку.

Многие говорят, что музыка им не нужна; но дело в том, что они ее еще не слышали. Если бы они действительно услышали музыку, она коснулась бы их души, и они невольно полюбили бы ее. Если им безразлична музыка, это всего-навсего значит, что они еще не знают ее, не научились успокаивать сердце и открывать его музыке.

 И еще - музыка развивает нашу способность воспринимать прекрасное в других искусствах.  

 А что мешает человеку воспринимать красоту мира? Его тяжелое сердце. А подлинный источник музыки - родник души. Когда начинает бить этот родник, он смывает с нашей души тяжесть, и восторг музыки делает нас легкими, и мы видим красоту мира.  

Философия Востока различает 5 видов опьянения: опьянение красотой, юностью и силой; опьянение богатством; опьянение властью; опьянение знанием. Но эти четыре опьянения меркнут, как звезды при появлении солнца, перед опьянением музыкой.  

 Причина этого - в том, что музыка касается глубочайшей части нашего существа. Музыка проникает глубже, чем любое другое впечатление внешнего мира. И красота музыки - в том, что она одновременно - и источник творения, и возможность воспринять его.  

 Поэтому мистики всех эпох любили музыку превыше всего. Ведь под действием музыки душа распускается, и открывается интуиция; и сердце человека раскрывается для всей красоты - и внутри, и снаружи; музыка возвышает и приносит совершенство, которого жаждет каждая душа.  


       Хазрат Инаят Хан, «Мистицизм Звука»

  
         Картина - Фрейдун Рассули




deilf: (Default)
            «[...] Скажи же, друг мой, не потому ли столь остро сопереживаем мы прекрасной музыке, не оттого ли так замирает, сжимается сердце, что из всех созданных вещей и явлений звук, говорят, был первым, а от него, или с его помощью, уже родилось и всё остальное?
            Но ведь эта прекрасная человеческая музыка — всего лишь бледный отпечаток или вечно ускользающий аромат Музыки Божественной, которая не убывает никогда... И всё же! И всё же, друг мой, даже этот тающий отпечаток, это лёгкое дуновение, эта зыбкая тень — не говорят ли они нам, что смерти нет?
            Когда я покину тело, я стану музыкой [...]»

Алексей Александров, «Книга книг»

Картина - Андрей Вох, "Звуки арфы". 17 век. (2000 г.)






deilf: (Default)
 В древние времена Боги и великие пророки были и великими музыкантами. Шива изобрел вину; Кришна всегда изображен с флейтой. Когда Моисей внимал Богу на горе Синай, он услышал "Музе Ке" ("Моисей, внимай") и откровение, пришедшее к нему, было откровением тона и ритма. Так он и назвал его - Музек; от этого слова произошло слово музыка. Псалмы Давида были песнями. Индийская Богиня красоты и знания Сарасвати всегда изображается с виной.

А что это значит? Это значит, что суть всей гармонии - в музыке. Человечество утратило древнее искусство магии, но если и остается в мире какая-то магия, то это - музыка.

Музыка - это гармония всей Вселенной в миниатюре, поскольку гармония Вселенной - это сама жизнь, а человек, будучи Вселенной в миниатюре, проявляет гармоничные и негармоничные аккорды в пульсации крови, в биении сердца, в ритме и тоне. Его здоровье и болезни, восторг и смятение - все показывает наличие или отсутствие музыки в его жизни.

И чему музыка учит нас? Музыка помогает нам тренировать себя в гармонии; это и есть магия музыки и ее тайна. Музыка, которую вы любите, настраивает вас и вводит в гармонию с жизнью.

Поэтому музыка необходима человеку.

Многие говорят, что музыка им не нужна; но дело в том, что они ее еще не слышали. Если бы они действительно услышали музыку, она коснулась бы их души, и они невольно полюбили бы ее. Если им безразлична музыка, это всего-навсего значит, что они еще не знают ее, не научились успокаивать сердце и открывать его музыке.

И еще - музыка развивает нашу способность воспринимать прекрасное в других искусствах.

А что мешает человеку воспринимать красоту мира? Его тяжелое сердце. А подлинный источник музыки - родник души. Когда начинает бить этот родник, он смывает с нашей души тяжесть, и восторг музыки делает нас легкими, и мы видим красоту мира.

Философия Востока различает пять видов опьянения: опьянение красотой, юностью и силой; опьянение богатством; опьянение властью; опьянение знанием. Но эти четыре опьянения меркнут, как звезды при появлении солнца, перед опьянением музыкой.

Причина этого - в том, что музыка касается глубочайшей части нашего существа. Музыка проникает глубже, чем любое другое впечатление внешнего мира. И красота музыки - в том, что она одновременно - и источник творения, и возможность воспринять его.

Поэтому мистики всех эпох любили музыку превыше всего. Ведь под действием музыки душа распускается, и открывается интуиция; и сердце человека раскрывается для всей красоты - и внутри, и снаружи; музыка возвышает и приносит совершенство, которого жаждет каждая душа.

Человек рождается со вкусом к музыке, это отлично видно по детям. Но когда человек вырастает, он все больше погружается в мир заблуждений, и его сознание занято все большим и большим количеством придуманных ценностей - так постепенно многие теряют вкус и склонность к музыке.

Но если человек продолжает слышать музыку, его склонности находятся в соответствии поначалу с его воспитанием, а потом - с его развитием, с его местом на лестнице эволюции. Чем более он развит, тем тоньше музыка, которую он любит. И характер человека определяет его вкус - веселый человек любит популярную музыку, серьезный предпочитает классическую, интеллектуал радуется техническим деталям, а простак всему предпочитает, чтобы громко бил барабан.

У искусства музыки - пять аспектов. Первый - популярный, он вызывает движения тела; второй - технический - он удовлетворяет интеллект; третий - артистический - от него душа трепещет от красоты и грации; четвертый взывает к чувствам и пронизывает сердце. Пятый, самый важный - возвышает, и душа начинает слышать музыку сфер.

Но наивысший экстаз от музыки - это объединение с Возлюбленным Богом, высшим идеалом, находящимся вне ограничений имени и формы; c тем, кого душа искала всегда и, наконец, обрела.

Этот восторг неизъясним словами. Когда пение души, уже достигшей союза с Божественным возлюбленным, услышано тем, кто еще идет по тропе божественной любви, он видит в себе то, что он слышит в песне и узнает это; и это поддерживает его на пути. Эта хвала Богу наполняет его неописуемой радостью.

За экстазом следуют откровения. И все знание, которого не может поместиться ни в одной книге, которого никакие слова не могут выразить, и ни один учитель не может передать, это знание приходит к нему само по себе.

На Востоке есть одна древняя легенда.

Бог создал глиняную статую по своему образу и подобию и велел душе войти в нее. Но душа отказалась, потому что природа души - свободно летать везде и никогда не быть связанной чем бы то ни было. Душа совсем не хотела быть запертой в тюрьме тела. И тогда Бог сказал ангелам: "Будьте так добры, спойте, пожалуйста".

Ангелы начали играть и петь, и душа ощутила экстаз; и в этом экстазе она вошла в тело, чтобы яснее слышать музыку.

Прекрасная легенда и глубокая тайна. Она объясняет нам два великих закона. Первый из них: свобода - это природа души; и для души вся трагедия жизни состоит в отсутствии свободы, являющейся ее естественным состоянием. Второй - душа находится в теле только для того, что услышать и испытать музыку жизни. И складывая эти две тайны, мы приходим к тайне тайн. Наша безграничная сущность становится ограниченной для того, чтобы ощутить внешнюю, материальную жизнь. Услышать и почувствовать музыку жизни.

Борис Гребенщиков

deilf: (Default)
       Раз вечером Готфрид, оставшись один, – Мельхиор обедал в гостях, а Луиза укладывала малышей, – спустился к реке и сел на берегу недалеко от дома. Кристоф от нечего делать поплелся за дядей и, по обыкновению, начал теребить его, как разыгравшийся щенок; наконец, запыхавшись, он повалился наземь у ног дяди и, растянувшись на животе, зарылся лицом в траву. Отдышавшись, он стал придумывать, что бы еще сказать почуднее, и, придумав, выкрикнул найденное слово, корчась от смеха. Никто ему не ответил. Удивленный молчанием, он поднял голову, намереваясь повторять свою остроту, и увидел лицо дяди, освещенное последними отблесками заката, угасавшего в золотой дымке. Слова замерли на устах у Кристофа. Готфрид улыбался; глаза его были почти сомкнуты, губы приоткрылись, болезненные черты хранили неизъяснимо печальное и торжественное выражение. Кристоф молча смотрел, приподнявшись на локте. Вечерело; лицо Готфрида мало-помалу растворялось в сумерках. Стояла ненарушимая тишина. Таинственные чувства, отражавшиеся на лице Готфрида, постепенно овладевали и Кристофом. Он погрузился в оцепенение. Тень одевала землю, но небо было ясное; зажигались звезды. На берег с чуть слышным плеском набегали мелкие волны. Рядом звенел сверчок. Кристоф вяло жевал травинки, невидимые в темноте; его все больше одолевала дрема, – казалось, еще минута, и он заснет… Вдруг в темноте Готфрид запел. Он пел слабым надтреснутым голосом, словно про себя; в десяти шагах его, пожалуй, никто бы не услышал. Но в его пении была волнующая искренность: казалось, он думает вслух, и сквозь звуки песни, как сквозь прозрачную воду, можно увидеть его душу до самого дна. Никогда еще Кристоф не слышал, чтобы так пели. И такой песни он никогда не слыхал. Медленная, детски простая по напеву, грустная, чуть-чуть монотонная, она шла задумчивой поступью, никуда не спеша, то умолкала надолго, то снова пускалась в путь, не думая о цели, теряясь в ночи… Казалось, она пришла из бесконечной дали и уходит неведомо куда. В ее безмятежности была тайная тревога; под внешним спокойствием дремала извечная боль… Кристоф не дышал, он не смел шелохнуться, он весь похолодел от волнения. Когда песня умолкла, он подполз к Готфриду.

Дядя… – с трудом выговорил он; спазма сжимала ему горло.

Готфрид не ответил.

Дядя! – повторил мальчик, опершись руками и подбородком на колени Готфрида.

Ласковый голос откликнулся:

Что, деточка?

Дядя! Что это такое, скажи? Что ты пел?

Не знаю.

Ну скажи же!

Да не знаю! Так, песня.

Это ты сочинил?

Ну вот еще! Где же мне? Это старая песня.

Кто ее сложил?

Не знаю.

Когда?

Не знаю.

Когда ты был маленький?

Ну нет, гораздо раньше. Когда я еще не родился, и мой отец еще не родился, и отец моего отца, и отец моего деда… Она была всегда.

Чудно! Мне никогда об этом не говорили…

Мальчик помолчал.

Дядя! А еще какие-нибудь песни ты знаешь?

Знаю.

Спой еще. Пожалуйста!

Зачем? Довольно одной. Поешь, когда хочется петь, когда не можешь не петь. А петь для забавы не надо.

А если занимаешься музыкой?

Это не музыка.

Кристоф задумался. Он не совсем понял, что хотел сказать дядя, но не стал просить объяснений. Конечно, это не музыка, во всяком случае, не обыкновенная музыка. Потом заговорил снова:

Дядя! А ты тоже их сочинял?

Что сочинял?

Песни!

Песни? Ну что ты!.. Их не сочиняют.

Но Кристоф настаивал с обычным своим упорством.

Дядя, да ведь кто-нибудь сочинил же эту песню?

Готфрид упрямо мотал головой.

Никто. Она была всегда.

Кристоф не унимался:

Ну хорошо, а другие песни можно сочинить? Новые?

А зачем? Песни есть для всего. И когда тебе грустно, и когда тебе весело. И когда устал и скучаешь по дому; и когда презираешь себя, потому что ты всего-навсего жалкий грешник, червь земной. И когда тебе хочется плакать оттого, что люди недобрые; и когда у тебя сердце радуется оттого, что светит солнце, и ты видишь над собой божье небо, и господь как будто улыбается тебе, потому что он всегда добр… Для всего есть песни. Зачем же еще их сочинять?

Чтобы стать великим человеком! – воскликнул мальчик, вспоминая наставления дедушки и свои простодушные мечты.

Готфрид тихонько рассмеялся. Кристоф, слегка обиженный, спросил:

Чему ты смеешься?

Ничего, это я так, – ответил Готфрид. – Да и что говорить обо мне!

Он погладил мальчика по голове и спросил:

Так ты, стало быть, хочешь быть великим человеком?

Да, – с гордостью заявил Кристоф. Он думал, что дядя его похвалит.

Но Готфрид спросил:

А зачем?

Кристоф стал в тупик. Подумав, он объяснил:

Чтобы слагать прекрасные песни!

Готфрид опять засмеялся.

Ты хочешь слагать песни, чтобы стать великим, а великим хочешь быть для того, чтобы слагать песни. Ты – как собака, которая ловит свой хвост.

Кристоф очень обиделся. Он привык смеяться над дядей, а тут вдруг дядя смеется над ним! В другое время он бы этого не стерпел. Вместе с тем ему было удивительно, что дядя оказался таким умным – даже нечего ему ответить. Кристофу очень хотелось опровергнуть дядины рассуждения или хоть нагрубить ему, но он ничего не мог придумать. А Готфрид продолжал:

Будь ты велик, как отсюда до Кобленца, ни одной песни тебе все равно не сложить.

Кристоф возмутился.

А если я хочу?

Мало чего ты хочешь. Чтобы слагать песни, нужно самому быть, как они. Слушай…

Луна уже вставала над полями, круглая, яркая. Серебристая дымка затягивала землю и светлое зеркало вод. Переговаривались лягушки, в лугах слышалась мелодичная флейта жаб. Тонкое тремоло сверчков как бы перекликалось с мерцанием звезд. Ветер трогал листья на старой ольхе, и они чуть слышно лепетали. С холмов над рекой струилась переливчатая песня соловья.

Зачем петь? – вздохнул Готфрид после долгого молчания. (И не понять было, говорит он с Кристофом или с самим собой.) – Разве это не лучше всего, что ты можешь сочинить?

Кристоф много раз слыхал все эти ночные звуки и любил их. Но так он еще никогда их не слышал. Правда, зачем петь?.. Сердце его исполнилось нежности и грусти. Ему хотелось обнять луга, реку, небо и эти милые, милые звезды… На него вдруг нахлынула любовь к дяде Готфриду – этот маленький человек теперь карался Кристофу самым лучшим, самым умным, самым красивым из всех, кого он знал. Он вспомнил, как всегда смеялся над ним, и подумал, что, наверно, оттого дядя такой грустный. Его охватило раскаяние. Ему хотелось сказать: “Дядя, не горюй! Я больше не буду! Прости меня! Я так тебя люблю!” Но он не смел… В страстном порыве он бросился вдруг на шею Готфриду; однако заготовленные слова не шли с его губ; он только твердил: “Я люблю тебя!” – и горячо целовал дядю. Удивленный и растроганный, Готфрид спрашивал: “Ну что ты? Что ты?” – и тоже целовал его. Наконец он поднялся и, взяв Кристофа за руку, проговорил:

Пора домой.

Кристоф шел за ним, как в воду опущенный; ему грустно было оттого, что дядя его не понял. Но, уже подойдя к дому, Готфрид вдруг сказал:

Если хочешь, мы как-нибудь вечером опять пойдем слушать божью музыку, и я спою тебе другие песни.

И когда Кристоф, преисполненный благодарности, крепко обнял дядю, прощаясь с ним на ночь, он знал, что тот его понял.

После этого они стали часто гулять по вечерам. Они шли вдоль реки или по тропинке через поля. Оба молчали. Готфрид не спеша покуривал трубку. Кристоф, слегка робея в темноте, держался за дядину руку. Потом оба садились на траву, и, помолчав еще немного, Готфрид начинал говорить. Он рассказывал Кристофу о звездах, о тучах; учил его различать голоса земли, и воды, и воздуха, писки и шелесты, пение и крики всех летающих, плавающих, ползающих тварей – всего этого мира малых существ, населяющих темноту; объяснял, что предвещает дождь, а что ясную погоду; заставлял мальчика вслушиваться в бесчисленные звуки, из которых слагается симфония ночи. Иногда Готфрид пел; песни бывали печальные, бывали веселые, но все они чем-то напоминали ту первую и будили в Кристофе такое же волнение. Готфрид никогда не пел больше одной песни за целый вечер, и еще Кристоф заметил, что дядя не любит петь, когда его просят, – нужно было, чтобы это вышло само собой, чтобы ему самому захотелось петь. Иногда приходилось долго ждать, долго сидеть молча, и, уже когда Кристоф с огорчением думал: “Ну, сегодня он не будет петь”, – Готфрид вдруг запевал.

........................................................

Иногда, правда, он в отместку устраивал дяде каверзы: напевал ему, будто свои, отрывки из произведений знаменитых композиторов и торжествовал, когда Готфрид находил их отвратительными. Но Готфрида это ничуть не смущало. Он смеялся от души, видя, как Кристоф бьет в ладоши и прыгает в восторге оттого, что подловил дядю, а затем спокойно повторял свой обычный приговор:

Может быть, это и хорошо написано, только это ничего не значит.

Он не любил присутствовать на домашних концертах, которые иногда устраивались у Крафтов. Какую бы блестящую вещь ни исполняли, он через некоторое время начинал зевать и явно изнемогал от скуки. А скоро ему и вовсе становилось невтерпеж, и он старался незаметно улизнуть. После он объяснял Кристофу:

Видишь ли, деточка, музыка, если ее писали в четырех стенах, это еще не музыка. Это все равно что солнце в комнате. Настоящая музыка бывает только под открытым небом, где дышится свежо и над тобою веет дух божий.

 

Ромен Роллан, «Жан-Кристоф»





deilf: (Default)
 Кристоф на этих вечерах держался в сторонке; он облюбовал себе уголок позади фортепиано – он знал, что там уж никто ему не помешает; ему и самому-то приходилось становиться на четвереньки, чтобы туда пролезть. В этом закоулке было темно; сидеть можно было только на полу, да и то скорчившись – иначе не хватало места. От табачного дыма ело глаза и першило в горле, и от пыли тоже: она висела тут большими хлопьями, похожими на овечью шерсть; но Кристофу было все равно: он сидел, поджав ноги по-турецки, проковыривал грязным пальчиком дырки в парусиновой задней стенке инструмента – и слушал. Не все, что играли, ему нравилось, но над этим он не задумывался, ибо считал, что он еще маленький и, наверное, просто не понимает, тем более что скучно ему никогда не было. В одних случаях музыка его усыпляла, в других пробуждала, но слушать все равно было приятно. Он, конечно, не отдавал себе в том отчета, однако именно хорошая музыка обычно приводила его в волнение. Он гримасничал, – благо его никто не видел! – морщил нос, стискивал зубы, высовывал язык, свирепо таращил глаза или томно их закатывал, с вызовом или с угрозой потрясал кулаками. Ему хотелось маршировать, сражаться, обратить земной шар в пепел. Он поднимал такую возню, что, случалось, чья-нибудь голова появлялась над фортепиано, и слышался голос:

– Что с тобой, малыш, ты с ума сошел! Оставь фортепиано в покое! Убери руки! Вот я тебе сейчас уши надеру!

Кристоф затихал, пристыженный и сердитый. Почему люди всегда стараются испортить тебе удовольствие? Он ничего плохого не делал, а к нему вечно придираются! И отец с ними заодно. Кристофа корили за то, что он шумит, за то, что он не любит музыки. В конце концов он и сам этому поверил. Как удивились бы эти честные чиновники, готовые часами перемалывать концерты, если бы им сказали, что из всех собравшихся только один умел по-настоящему чувствовать музыку – этот вот мальчуган!

Если хотят, чтобы он сидел смирно, зачем ему играют мелодии, от которых подмывает вскочить? В этих нотных страничках заключено так много – бешеный стук копыт, звон шпаг, воинственные клики, упоение победой, а взрослые хотят, чтобы он сидел, как они, покачивая головой и мерно отбивая носком такт! Тогда пусть играют что-нибудь тихое и мечтательное или одну из тех болтливых страничек, которые все что-то говорят, говорят, да так в конце концов ничего и не скажут, – ну хоть ту пьесу Гольдмарка, про которую старый часовщик недавно говорил с довольной улыбкой:

– Прелестно! Ни одного острого угла… Все закруглено…

Такая музыка не мешала Кристофу сидеть спокойно. На него находила дрема. Он уже не замечал, что играют, а потом и совсем переставал слышать. Но ему было хорошо: истома обволакивала его тело, он отдавался мечтам.

Эти мечты не представляли собою связных историй, – обычно у них не было ни начала, ни конца. По временам возникал какой-нибудь образ: мама на кухне готовит пирожное и счищает ножом приставшие к пальцам кусочки теста; водяная крыса, которую Кристоф вчера видел на реке; ветка ивы, из которой он хотел сделать себе кнутик… Бог весть почему всплывали вдруг эти воспоминания! Но чаще всего он ничего не видел, зато бесконечно много чувствовал. Вдруг что-то поднималось в душе – очень важное, но такое, что нельзя выразить словами, да и не нужно – и так понятно! Что-то, что было всегда и что Кристоф всегда знал… Иногда на него находила глубокая грусть, но в этой грусти не было ничего безобразного, грязного, мучительного – совсем не так, как в жизни, когда он получал пощечины от отца или, корчась от стыда, вспоминал о каком-нибудь пережитом унижении; от этой грусти в сердце водворялось меланхолическое спокойствие. А иногда его охватывала радость, словно в душе разливался свет, и Кристоф думал: “Да, да, это так… вот гак когда-нибудь и я сделаю!” Он не сумел бы объяснить, что он понимает под этим гак и почему он это говорит, но ему самому все было ясно, как божий день, и почему-то непременно надо было это сказать. Он словно слышал рокот моря: оно было совсем рядом, за узкой полоской дюн. Что это за море, чего оно хочет, он не знал. Но он знал твердо, что когда-нибудь оно перехлестнет через все преграды – и тогда… Тогда все будет хорошо. Тогда он будет счастлив. Уже и сейчас, оттого только, что рядом звучал этот могучий голос, все мелкие огорчения и все обиды теряли свою злую власть; они еще печалили сердце, но уже не ранили и не оскорбляли; все казалось естественным, во всем была даже какая-то сладость.

Как ни странно, но часто именно посредственная музыка вызывала в нем это пьянящее чувство. Ее писали люди с мелкой душой, думавшие только о том, как бы заработать, или старавшиеся скрыть от себя пустоту своей жизни; для этого они прилежно нанизывали ноты согласно установленным правилам или, если хотели быть оригинальными, против этих правил. Но в звуках, даже когда они выходят из-под пальцев глупца, заключена такая сила жизни, что они могут поднять бурю в неискушенном сердце. И, может быть, видения, вызванные этой музыкой, даже более таинственны и более свободны, чем те, что навязывает нам мощная мысль гения, властно увлекающая нас за собой, ибо пустая болтовня и бесцельное движение не мешают духу углубляться в себя…

Так, забывая обо всем и забытый всеми, грезил Кристоф в своем тайнике за фортепиано, пока по онемевшим ногам у него не начинали бегать мурашки. Внезапно очнувшись, он словно видел себя со стороны: маленький мальчуган сидит в пыльном углу, обхватив руками колени, уткнувшись носом в стенку, и ногти у него грязные, и нос перепачкан в известке…

 

Кристоф на этих вечерах держался в сторонке; он облюбовал себе уголок позади фортепиано – он знал, что там уж никто ему не помешает; ему и самому-то приходилось становиться на четвереньки, чтобы туда пролезть. В этом закоулке было темно; сидеть можно было только на полу, да и то скорчившись – иначе не хватало места. От табачного дыма ело глаза и першило в горле, и от пыли тоже: она висела тут большими хлопьями, похожими на овечью шерсть; но Кристофу было все равно: он сидел, поджав ноги по-турецки, проковыривал грязным пальчиком дырки в парусиновой задней стенке инструмента – и слушал. Не все, что играли, ему нравилось, но над этим он не задумывался, ибо считал, что он еще маленький и, наверное, просто не понимает, тем более что скучно ему никогда не было. В одних случаях музыка его усыпляла, в других пробуждала, но слушать все равно было приятно. Он, конечно, не отдавал себе в том отчета, однако именно хорошая музыка обычно приводила его в волнение. Он гримасничал, – благо его никто не видел! – морщил нос, стискивал зубы, высовывал язык, свирепо таращил глаза или томно их закатывал, с вызовом или с угрозой потрясал кулаками. Ему хотелось маршировать, сражаться, обратить земной шар в пепел. Он поднимал такую возню, что, случалось, чья-нибудь голова появлялась над фортепиано, и слышался голос:

– Что с тобой, малыш, ты с ума сошел! Оставь фортепиано в покое! Убери руки! Вот я тебе сейчас уши надеру!

Кристоф затихал, пристыженный и сердитый. Почему люди всегда стараются испортить тебе удовольствие? Он ничего плохого не делал, а к нему вечно придираются! И отец с ними заодно. Кристофа корили за то, что он шумит, за то, что он не любит музыки. В конце концов он и сам этому поверил. Как удивились бы эти честные чиновники, готовые часами перемалывать концерты, если бы им сказали, что из всех собравшихся только один умел по-настоящему чувствовать музыку – этот вот мальчуган!

Если хотят, чтобы он сидел смирно, зачем ему играют мелодии, от которых подмывает вскочить? В этих нотных страничках заключено так много – бешеный стук копыт, звон шпаг, воинственные клики, упоение победой, а взрослые хотят, чтобы он сидел, как они, покачивая головой и мерно отбивая носком такт! Тогда пусть играют что-нибудь тихое и мечтательное или одну из тех болтливых страничек, которые все что-то говорят, говорят, да так в конце концов ничего и не скажут, – ну хоть ту пьесу Гольдмарка, про которую старый часовщик недавно говорил с довольной улыбкой:

– Прелестно! Ни одного острого угла… Все закруглено…

Такая музыка не мешала Кристофу сидеть спокойно. На него находила дрема. Он уже не замечал, что играют, а потом и совсем переставал слышать. Но ему было хорошо: истома обволакивала его тело, он отдавался мечтам.

Эти мечты не представляли собою связных историй, – обычно у них не было ни начала, ни конца. По временам возникал какой-нибудь образ: мама на кухне готовит пирожное и счищает ножом приставшие к пальцам кусочки теста; водяная крыса, которую Кристоф вчера видел на реке; ветка ивы, из которой он хотел сделать себе кнутик… Бог весть почему всплывали вдруг эти воспоминания! Но чаще всего он ничего не видел, зато бесконечно много чувствовал. Вдруг что-то поднималось в душе – очень важное, но такое, что нельзя выразить словами, да и не нужно – и так понятно! Что-то, что было всегда и что Кристоф всегда знал… Иногда на него находила глубокая грусть, но в этой грусти не было ничего безобразного, грязного, мучительного – совсем не так, как в жизни, когда он получал пощечины от отца или, корчась от стыда, вспоминал о каком-нибудь пережитом унижении; от этой грусти в сердце водворялось меланхолическое спокойствие. А иногда его охватывала радость, словно в душе разливался свет, и Кристоф думал: “Да, да, это так… вот гак когда-нибудь и я сделаю!” Он не сумел бы объяснить, что он понимает под этим гак и почему он это говорит, но ему самому все было ясно, как божий день, и почему-то непременно надо было это сказать. Он словно слышал рокот моря: оно было совсем рядом, за узкой полоской дюн. Что это за море, чего оно хочет, он не знал. Но он знал твердо, что когда-нибудь оно перехлестнет через все преграды – и тогда… Тогда все будет хорошо. Тогда он будет счастлив. Уже и сейчас, оттого только, что рядом звучал этот могучий голос, все мелкие огорчения и все обиды теряли свою злую власть; они еще печалили сердце, но уже не ранили и не оскорбляли; все казалось естественным, во всем была даже какая-то сладость.

Как ни странно, но часто именно посредственная музыка вызывала в нем это пьянящее чувство. Ее писали люди с мелкой душой, думавшие только о том, как бы заработать, или старавшиеся скрыть от себя пустоту своей жизни; для этого они прилежно нанизывали ноты согласно установленным правилам или, если хотели быть оригинальными, против этих правил. Но в звуках, даже когда они выходят из-под пальцев глупца, заключена такая сила жизни, что они могут поднять бурю в неискушенном сердце. И, может быть, видения, вызванные этой музыкой, даже более таинственны и более свободны, чем те, что навязывает нам мощная мысль гения, властно увлекающая нас за собой, ибо пустая болтовня и бесцельное движение не мешают духу углубляться в себя…

Так, забывая обо всем и забытый всеми, грезил Кристоф в своем тайнике за фортепиано, пока по онемевшим ногам у него не начинали бегать мурашки. Внезапно очнувшись, он словно видел себя со стороны: маленький мальчуган сидит в пыльном углу, обхватив руками колени, уткнувшись носом в стенку, и ногти у него грязные, и нос перепачкан в известке…

 

Ромен Роллан, «Жан-Кристоф»


Художник Giancarlo Vitali










deilf: (Default)
"…Рояль представлялся ему волшебной шкатулкой, битком набитой чудесными историями, вроде той книги сказок – томика “Тысячи и одной ночи”, – из которой Жан-Мишель иногда читал ему вслух две-три странички, равно восхищавшие и дедушку и внука. Еще в первый день, как только рояль привезли, Мельхиор присел к нему, чтобы попробовать звук, – и Кристоф услышал, как из-под пальцев отца пролился вдруг мелкий дождь арпеджий, словно те блестящие капли, что осыпаются с мокрых после ливня ветвей, когда их встряхнет порывом теплого ветра. Кристоф забил в ладоши и крикнул: “Еще!” – но Мельхиор с презрением захлопнул крышку и объявил, что рояль никуда не годится. Кристоф не посмел настаивать – только с этого дня он бродил, словно привороженный, вокруг рояля и, стоило взрослым отвернуться, тихонько поднимал крышку и осторожно нажимал клавишу – так, бывало, он тыкал пальцем в зеленый кокон какого-нибудь крупного насекомого, чтобы посмотреть, что оттуда выползет...

...Теперь он радовался, когда мать уходила из дому – в город ли за покупками или на работу: она по-прежнему нанималась иногда кухарить. Кристоф чутко прислушивался к ее шагам: вот они на лестнице, вот уже на улице… Вот их уже не слышно. Он один. Он открывает рояль, подтаскивает стул, взбирается на сиденье; подбородок его приходится чуть повыше клавиш – ничего, хорошо и так. Зачем ему нужно быть одному? Ему не запретили бы играть, лишь бы не очень громко; но ему стыдно перед другими, при них он не смеет. И потом, когда кто-нибудь дома, в комнате ходят, разговаривают – это портит все удовольствие. Совсем другое дело, когда ты один, – как тогда хорошо!.. Кристоф даже старается не дышать, чтобы стало еще тише, да и к тому же ему немножко теснит грудь от волнения, как будто он готовится выстрелить из пушки. С бьющимся сердцем он кладет палец на клавишу, отнимает его, не нажав до конца, кладет на другую… Какую выбрать? Что скрыто в этой? А что вон в той?.. Внезапно рождается звук – иногда низкий, иногда высокий, иногда звенящий, как стекло, иногда раскатистый, как гром. Кристоф подолгу вслушивается в каждый, он следит за тем, как постепенно затихают и гаснут звуки... При этом они словно бы колеблются, становятся то громче, то слабее, как колокольный звон, когда его слышишь где-нибудь в поле и ветром его то наносит прямо на тебя, то относит в сторону. А если хорошенько прислушаться, то там, в глубине, можно различить еще и другие голоса – они переплетаются, порхают, вьются, как рой мотыльков, они словно зовут, увлекают тебя куда-то… все дальше, дальше… в таинственную даль, где они тонут и замирают… Исчезли… Нет! Еще слышен их лепет… Биение крыльев… Как все это странно! Они – точно духи. А вместе с тем они повинуются тебе: сидят запертые в этой старой коробке! Нет, это просто удивительно!
 
 
Но лучше всего получается, когда положишь один палец на одну клавишу, а другой на другую и нажмешь обе сразу. Никогда нельзя наперед сказать, что из этого выйдет. Иногда эти два вызванных духа оказываются врагами: они сердятся, дерутся, ненавидят друг друга, они обиженно ворчат; их голос превращается в крик, порою гневный, порою жалобный. Кристофу это страшно нравится: ему чудится, что это два скованных чудовища грызут свои цепи и бьют в стены своей тюрьмы – вот сейчас они сбросят путы и вырвутся на свободу, как джинны, о которых говорится в арабских сказках, – могучие духи, запертые в ларец и запечатанные печатью Соломона. А другие как будто хотят подольститься к тебе, они ласкаются, заигрывают, но чувствуешь, что они вот-вот укусят – какие-то они беспокойные… Кристоф не понимает, чего они хотят, но они и привлекают его и тревожат – он даже слегка краснеет от смущения. А есть звуки, которые любят друг друга: они обнимаются и целуются, как люди; они ласковые и прелестные. Это добрые духи; у них нежные, смеющиеся лица, без единой морщинки; они любят маленького Кристофа, и Кристоф их любит; он слушает их со слезами на глазах и готов вызывать их снова и снова. Это его друзья, дорогие, любимые друзья…

Так бродит ребенок в чаще звуков, ощущая вокруг себя тысячи неведомых сил, которые манят его и подстерегают, – то ли чтобы приласкать, то ли чтобы поглотить…

.........................

...Вряд ли у Мельхиора был когда-нибудь такой внимательный ученик. Кристоф ловил каждое его слово. Он узнал в первую очередь, что эти говорливые духи имеют названия: у них были странные имена, как у китайцев, – из одного слога, даже из одной буквы. Это очень удивило Кристофа: он представлял себе их прозвища совсем другими – звучными и красивыми, как у принцесс в сказках. И ему не нравилось, что отец так просто говорит о них. Впрочем, и сами духи, когда их вызывал Мельхиор, были уже не те, что раньше; вылетая из-под его пальцев, они утрачивали таинственность. Все же Кристофу любопытно было услышать, что они находятся друг с другом в определенных отношениях, что у них своя иерархия; гаммы развертывались, словно армия с королем во главе или вереница шагающих гуськом негров. Он с удивлением узнал, что каждый солдат или каждый негр, в свою очередь, может стать монархом или вожаком в другой подобной же колонне, что можно даже выстроить их в целые батальоны и заставить маршировать из одного конца клавиатуры в другой. Его очень забавляло, что он держит в руках нить, управляющую их движением. Но все это было уже гораздо проще и ребячливее, чем то, что виделось ему раньше. Куда девался его волшебный лес! Скучно ему все же не было, и он усердно трудился, дивясь про себя терпению отца".
 
 
Ромен Роллан, "Жан-Кристоф"
 


Картина - Michael Cheval


deilf: (Default)

«Я верю только в великую энергию культуры и искусства. Это единственная сила, которая оправдывает наше существование на Земле. Потому что никого сегодня не интересует посредством чего когда-то люди добывали себе пищу - всех интересует, что был Фома Аквинский, Николай Кузанский, Сенека, античные комедии, что был Христос и есть христианство как великая культура. Здесь я солидарен с Кантом, который сказал, что нет никаких признаков существования Бога, кроме культуры. Куда бы мы ни катились в этом мире, всегда противодействует этому высокий пласт культуры, который и есть доказательством бытия Божьего: как бы плохо ни жили во времена Моцарта, был Моцарт, как бы ни воевали во времена Бетховена, был Бетховен. И в их музыке вы уже не слышите следов тех воин и страхов, вы слышите гениальные произведения. Со временем уже никому не важно, за что и кто воевал, важно, что останется вечным, важно, что когда-то где-то какая-то женщина вдохновила какого-то мужчину на гениальные строки или на гениальную музыку... Искусство для меня - единственное доказательство существования Бога. В этом смысле я абсолютно верующий человек. Если есть Бах, Бетховен и другие великие - значит, Бог есть, значит, стоило Христу умирать, если он вдохновил Рембрандта. Все остальное меня не волнует».

Михаил Казиник


deilf: (Default)
 «У великого искусства нет времени. Настоящее искусство никогда не идет от простого к сложному: очевидно, что живопись Пикассо не сложнее наскальных рисунков, а Шостакович, живший через триста лет после Баха, не сложнее, чем Бах. Математика времен Баха проще математики времен Шостаковича, а музыка – нет. Это означает, что музыка божественна – она всегда у цели, у нее нет времени, а есть зависшее энергетическое облако в пространстве. Именно поэтому музыка обладает гигантской лечебной силой».

Михаил Казиник

deilf: (SunMoon)
"Из всех на свете существующих шумов музыка, безусловно, самый дорогой и неповторимый".

Алексей Коган, радиоведущий, арт-директор, продюсер, популяризатор джазовой музыки.
deilf: (SunMoon)

ТЮЛЕНИ И МУЗЫКА

В 1960 году во время плавания в Японском море наш корабль — малый рыболовецкий тральщик — стоял на рейде метрах в ста от берега одного из островов Малых Курил. Море было удивительно спокойным, а день — солнечным и тихим. Я вышел на палубу и увидел, что на расстоянии нескольких метров, высунув из воды забавные мордочки, на меня внимательно смотрят несколько небольших тюленей. Я спросил боцмана, что их так привлекает.
— Да они музыку слушают!
Действительно, по громкой связи звучала несложная мелодия. Боцман зашёл в рубку и вырубил звук. Зверьки огорчённо завертели головами и уплыли. Но стоило включить музыку, как они вернулись. Я навсегда запомнил их выразительный взгляд, ушки на макушке, усыи то, с каким вниманием они слушали нашу, человеческую музыку. Её я, правда, вспомнить не могу.

С.П. Капица

4f14c32e79083

deilf: (SunMoon)
"Сколько прекрасных сказаний от самых древнейших времен утверждает значение божественных созвучий. В назидание всем поколениям оставлен миф об Орфее, чаровавшем зверей и все живущее своею дивною игрою. Даже змеи при музыке оставляют свое злобное намерение. Даже дикий як становится мирным и дает людям молоко свое, если они подойдут к нему с песней. Поучительно сообразить, сколько прекрасных подвигов человеческих остались бы несовершенными, если бы они не были сопровождены вдохновляющим пением и музыкой. Без трубного гласа не рухнули бы Иерихонские стены".

Н.Рерих, "Музыка сфер"

Картины: Н.Рерих - "Человечьи праотцы", К.Васильев - "Садко"

2195
САДКО
deilf: (SunMoon)
Я родился и 19 лет своей жизни я прожил в СССР.
Наверное потому и мои "песни счастья" родом из этой же страны.
Это не традиционные народные песни, это даже не рок.
Это музыка и песни из советских кинофильмов.


Представь себе весь этот мир, огромный весь,
Таким, каким он есть, на самом деле есть.
С полями, птицами, цветами и людьми,
Но без любви, ты представляешь, без любви.
Есть океаны, облака и города,
Лишь о любви никто не слышал никогда.

Так же синей ночью звезды в небе кружат,
Так же утром солнце светит с вышины.
Только для чего он, и кому он нужен -
Мир, в котором люди друг другу не нужны?

Так же гаснет лето, и приходит стужа,
И земля под снегом новой ждет весны.
Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен
Мир, где мы с тобой друг другу не нужны.

Представь себе весь этот мир, огромный весь,
Таким, каким он есть, и что любовь в нем есть.
Когда наполнен он дыханием весны,
И напролет ему цветные снятся сны.
И если что-нибудь не ладится в судьбе,
Тот мир, где нет любви опять представь себе.

Так же синей ночью звезды в небе кружат,
Так же утром солнце светит с вышины.
Только для чего он, и кому он нужен -
Мир, в котором люди друг другу не нужны?

Так же гаснет лето, и приходит стужа,
И земля под снегом новой ждет весны.
Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен
Мир, где мы с тобой друг другу не нужны.

Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен
Мир, где мы с тобой друг другу не нужны.

deilf: (SunMoon)

        Творчество певцов и музыкантов, чьи души рождают мелодии,- высочайшее из всех наук и искусств. Своим исполнением они не только дарят радость слушателям, но и вдыхают душу в музыкальное произведение. Они облекают свои творения в формы мелодий, задуманных и рожденных в их душах, освобождая скрытые силы в Беззвучном Звуке.

Одушевленная форма может вращаться в ауре иной планеты столетиями, но однажды она вернется на план своего первого проявления, чтобы материализоваться. Она станет кристаллом или растением, затем животным или человеком.

Творения музыкантов, задуманные и рожденные в чистой бескорыстной любви, не похожи на труды ученого или другого земного творца. Музыканты изливают свою душу в мелодии без мысли о воздаянии, из любви к плененной музыке, которую стремятся освободить. Поэтому их творения вечны, как вечна любовь.  

Учение Храма

deilf: (SunMoon)
Приветственное обращение к студентам первого курса Бостонской консерватории Карла Полнека, пианиста и директора музыкального отделения консерватории.

«Одним из наибольших страхов моих родителей, как я предполагаю, заключался в том, что общество не будет отдавать мне должное как музыканту, что я не буду оценён по достоинству. У меня были очень хорошие отметки в средней школе, я неплохо успевал в естественных науках и математике, и им представлялось, что как врача, химика или инженера, меня будут ценить более, нежели как музыканта.  Я до сих пор помню замечание моей матери, когда я объявил о своём решении поступать в музыкальную школу, - она сказала: «ты ТРАТИШЬ ВПУСТУЮ свои результаты по ТСО (Тест способностей к обучению, SAT - Scholastic Aptitude Test). Я думаю, что в какой-то степени мои родители не отдавали себе отчёта в ценности музыки, не были уверены, в чём заключается её цель. Но они ЛЮБИЛИ музыку, они слушали классическую музыку постоянно. Они просто ясно не осознавали, каково её назначение. Поэтому позвольте мне немного поговорить об этом, ибо мы живём в обществе, которое относит музыку к газетному разделу «искусств и развлечений», а серьёзная музыка, вроде той, которой ваши дети собираются заняться, не имеет абсолютно никакого отношения к развлечению, фактически, она противоположна развлечению. Позвольте мне немного поговорить о музыке и о том, что она делает.

Read more... )
Скажу Вам откровенно, леди и джентльмены, я надеюсь не только на то, что вы достигнете высот мастерства в музыке, я также надеюсь на то, что вы спасёте планету. Если на этой планете и будет в будущем подъём физического и ментального здоровья, гармонии, мира, окончания войн, взаимного понимания, равенства, справедливости, я не думаю, что это случится благодаря правительству, вооружённым силам или корпорациям. Я больше не надеюсь, что это произойдёт благодаря мировым религиям, которые все вместе, похоже, принесли нам столько же войны, сколько в них мира. Если и есть мирное будущее у человечества, если и будет понимание того, как эти невидимые, внутренние вещи должны прийти в согласие друг с другом, то я ожидаю этого от музыкантов, ибо это то, чем мы занимаемся. Как в концентрационном лагере и вечером 9 сентября, музыканты могут быть в состоянии помочь нам с нашей внутренней невидимой жизнью».

Пер. Deilf

http://www.notesontheroad.com/Interviews/Featured-Interviews/The-Power-of-Music-by-Dr.-Karl-Paulnack.html

October 2017

S M T W T F S
1234567
89101112 1314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 18th, 2017 06:25 pm
Powered by Dreamwidth Studios