deilf: (Default)
Только вглядевшийся в мглу,
плывший сквозь Лету
складывать смеет хвалу
жизни и свету.

Только познав в тишине
вкус асфоделий*,
помнишь, как в тайной стране
струны звенели.

Пусть расплескал водоём
зыбь отражения -
образ лови!

Только в пространстве ином
тихое пенье
вечной любви.


Р. М. Рильке, "Сонеты к Орфею", пер. З. Миркиной

*асфоделия – мифический цветок, который, по преданию, едят мёртвые.


deilf: (Default)
 *    *    *


    Образ принадлежит ко второй действительности, к другому пространству бытия; показавшийся даже на миг, он свидетельствует о Вечности. Вечность и может показаться в этом временном мире лишь на миг и лишь в образе. И надо быть способным видеть образ, не принимая его за предметную реальность и не отвергая его реальности на том основании, что она не материальный предмет.

Задача художника — дать образ, самому же сойти на нет, не стоять между смотрящим и картиной, донести миру не себя, а высшую, глубинную реальность. Но для этого надо быть Одиноким, иным, иноком.

Прошло время, когда таким одиноким мог быть только монах, давший формальный обет, уходивший от мира физически, отрезавший себя си пего. Мальте называет таких монахов «скороспелыми ревнителями, желавшими во что бы то ни стало немедленно соединиться с Богом». (Теперь мы не считаем себя способными на это, — говорит он дальше. — Мы додумываемся, что Он труден для нас, что мы должны отложить единение с ним на продолжительное время и не спеша проделать трудную работу прохождения пути, отделяющего нас от Него. Но теперь мне известно, что с этой работой бывает то же, что и с непорочностью; что так же, как когда-то Божьи люди — отшельники в своих пещерах и пустынных кельях становились мало-помалу святыми, так и теперь каждый, кто во имя Бога предаётся одиночеству, может обрести святость».

Истинный художник и есть тот, кто во имя Бога предаётся одиночеству, тот, кого мир проклинал, изводил, выпивал его воздух и съедал его пищу, «запрещая общение с ним, словно с чумным». «Но если и тогда он не поднимал глаз, они как бы приходили в себя, смутно догадываясь, что своими преследованиями делают ему лишь угодное, заставляют его лишь крепче держаться своего одиночества и помогают навсегда уйти от них. Тогда они круто меняли тактику и пускали в ход последнее, крайнее, противоположное средство борьбы: славу. И против шумихи почти никто не мог устоять (всякий поднимал глаза и становился рассеянным)».

Настоящими святыми или настоящими творцами (для Рильке здесь — знак равенства) становились те, кто умещался в это «почти», на кого не действовала слава, кого и она не могла рассеять. Они оставались зеркалами, цельными и чистыми от себя самих. Это редчайшие из редких, белые вороны, бесконечно одинокие в мире, где нет истинной общности. Такова та актриса из Вероны, для которой театральное действие было великим служением, истинным богослужением. Весь смысл её игры был в том, чтобы исчезнуть, самоустраниться, стать чистым зеркалом, в котором тысячью огней вспыхнет божественный смысл мира. Она служит этому смыслу, и не её, а Его — Непостижимого — должны увидеть и постичь зрители. Его впустить внутрь себя — и преобразиться.

Но для того, чтобы такое могло происходить в театре, между театром и церковью должен был бы стоять знак равенства. У мира нет такого театра, как, может быть, мет и такой истинной церкви. Так, во всяком случае, думает Мальте, думает Рильке. «И если бы у нас был театр, разве бы ты, трагическая, выступала перед теми, кто удовлетворяет своё торопливое любопытство видом твоих страданий, худенькая, такая духовно обнажённая, не защищённая наружностью. Когда, ещё ребёнком, ты играла в Вероне, то, играя в театре, вместо маски держала перед собой розы, чтобы они, нагромождаясь стеною, прикрыли тебя от взоров зрителей...

... Ты выдвигала перед собою все новые и новые творения, чтобы самой совершенно скрыться за ними (выделено мною — З.М.). В тех местах, где просвечивала частичка тебя самой, ты показывала руки, волосы, какую-нибудь непроницаемую вещь... ты съёживалась, ты пряталась, как прячутся дети, а потом испускала короткий ликующий возглас, и тогда разве что только ангел посмел бы искать тебя. Но когда после этого ты осторожно поднимала глаза, то уже не могла сомневаться, что они все время видели тебя; все, что сидели в безобразном, иолом, точно глазастом зале, видели тебя, тебя, тебя и больше ничего.

И у тебя появлялось желание протянуть к ним руку, делая пальцами знак заклятия от дурного глаза: и у тебя являлось желание вырвать у них своё лицо, которое они теребили; и у тебя являлось желание быть самой собой... и партнёров твоих охватывал страх, точно их заперли с самкой пантеры: они жались к кулисам и говорили что попало, лишь бы не раздражать тебя. Но ты вытаскивала их на авансцену, заставляла стоять впереди и обращалась с ними, как с Настоящими. Мелкие двери, намалёванные занавески, предметы без задников как бы вызывали в тебе страсть противоречия. Ты чувствовала, как сердце твоё неудержимо поднимается до Безграничной Действительности, и. испуганная, делала новую попытку отвратить от себя взоры зрителей, как бы снять длинные нити бабьего лета: но зрители, опасаясь, что ты дойдёшь до последней грани, разражались взрывом одобрений, как бы желая в последний миг отклонить от себя что-то, что могло бы заставить их изменить свою жизнь».

Истинный художник — тот, «чьё сердце поднимается до Безграничной Действительности». Эта Безграничная Действительность пугает, приводит в ужас тех, кто рядом с ним. В Дуинских элегиях Рильке произносит поразительные слова: «Каждый ангел ужасен». И он же определяет прекрасное, как «ту часть ужасного, которую мы можем вместить».

Ужасного, ибо безграничность, обступающая нас, грозит смести нас; ужасного, как ужасен шестикрылый серафим с его кровавой десницей, с его мечом, перекраивающим, преобразующим нас. Он требует преображения, этот Ангел. В этом весь смысл прожигания, обжигания глаголом.

Но если мы преобразились, мы становимся прекрасны. Мы, вместившие то, что в нас вкладывалось кровавой десницей, мы, лежавшие как труп в пустыне, встаём. Этого хочет ангел от художника, — преображения в пророка. Этого хочет художник-пророк от людей, от тех, которым ОН открывает своё сердце.

Но он получает аплодисменты — в ответ на кровавую десницу: аплодисменты — в ответ на смерть, аплодисменты — в ответ на мольбу о соучастии в жизни, о сотрудничестве.

Так кто же виноват в одиночестве Одинокого? Он или мир? Художник стоит глаз на глаз с убегающим от своего призвания миром, с отлынивающим от самого себя человечеством, стоит, как Атлант, держащий свод небесный, понимая, что свод этот вот-вот может рухнуть, если хоть кто-то, хоть как-то не сделает усилие ему в помощь. Вся огромная ответственность — на нем. И если никто, никто не желает разделить с ним этот труд, то ему остаётся напрягать свои мускулы до такой степени, что они вот-вот могут разорваться.

О, он вовсе не считает себя особенным, необыкновенным. Напротив, он искренне полон сознания своей малости. И чем больше чувствует грандиозность Действительности, тем больше и больше ощущает свою малость, свою недостаточность, но мир вынуждает его быть великим. Это ужасно. Это непосильно ему. И — зачем ему это? Но что будет с миром без него? Он абсолютно необходим. Мир не может обойтись без него, как бы он к нему ни относился. А если не 011, то кто же, кто же спасёт мир?

Только с этим сознанием и можно приступать к творчеству.

"Смешно: сижу я себе в своей маленькой каморке, я — Бригге, двадцати восьми лет. никому И ничем неизвестный, сижу себе, и ровно ничего из себя не представляю. И все-таки это ничтожество, сидя в серенький парижский полдень у себя на пятом этаже, думает, рассуждает и вопрошает: неужели возможно, чтобы до сего времени люди не замечали, не познавали и не высказывали ничего действительно значительного? Разве мыслимо, чтобы протекали тысячелетия, на протяжении которых была возможность наблюдать, размышлять, и писать, а им дали пролететь, словно перемене между двух уроков, когда только успеваешь проглотить бутерброд и яблоко? Да. возможно.

Неужели возможно, чтобы вся мировая история была неверно истолкована?

Неужели возможно, что наше представление о прошлом все сплошь ошибочно, потому что, говоря о нем, всегда говорили о массе, будто суть в столпившейся куче людей, а не в том едином, окружённом толпою, отчего он и гибнет?

Да, возможно.

Возможно ли, чтобы, говоря о «женщинах», «детях» и «мальчиках», не подозревали даже, при всем образовании не подозревали, что все эти слова утратили множественное число и теперь имеются лишь в бесчисленном множестве единиц?

Неужели возможно существование людей, думающих, что слово «Бог» имеет одинаковое значение для всех? Посмотри на двух школьников: один ИЗ них приобретает перочинный нож. Его сосед в тот же день покупает себе точь в точь такой же. Неделю спустя они показывают их друг другу и оказывается, что ножи уже сильно отличаются друг от друга, до того различны были изменения, вызванные в них различным обращением. «Да, — может возразить вам на это мать одного из школьников. — это так будет, если вы сочтёте необходимым сейчас же пустить ножи в обиход». Вот как! Да неужели можно предположить, что имея своего Бога, можно не пустить Его в обиход?

Да, возможно.

Но если все это возможно, если существует хоть малейший намёк на подобную возможность, то совершенно необходимо во что бы то ни стало предпринять что-нибудь против этого, и первый, кому пришла в голову такая мысль, должен постараться как-нибудь заполнить этот пробел: пусть это будет не самый подходящий, а первый попавшийся человек, потому что иного-то ведь нет в наличности. — и вот поэтому молодой, незначительный иностранец Бригге должен забраться на своп пятый этаж и начать писать, день и ночь писать: да, этим кончится, придётся ему приняться за писание».

В том-то и дело. Этим кончится, ибо — а как же иначе? Каким бы ни был он, как ни малы его силёнки, но он-то видит, что надо делать, а другие, может быть сильнейшие, не видят... Он слышит крик о помощи, а другие, которые — кто знает — может быть, имеют много больше сил. чтобы помочь, — глухи. Он слышит зовы, зов. Он позван, призван. Вот это и есть призвание: чувство совершенной своей необходимости, ощущение, что если ты не приложишь сейчас же усилие, не отдашь все свои силы, то случится непоправимое. Мир спокойно катится себе, как поезд под уклон, и попивающие кофе пассажиры не подозревают, что с ними будет (через час, через день, через год или столетие). Да и сейчас, вот сейчас происходит нечто совершенно невероятное всюду, каждый миг. И никто этого не замечает.


Зинаида Миркина, «Невидимый собор»





deilf: (Default)
 И вот кто-то выходит из ряда вон, чтобы обрести перспективу — чтобы видеть других, чтобы видеть мир.

«Я учусь видеть», — говорит Мальте. И для этого надо отойти от мира. Отойти не для того, чтобы замкнуться на самом себе, заняться самим собой, а для того, чтобы ничего не заслонить собою. Истинно видеть может только обладающий ясным духовным зрением, душевно прозрачный человек. Между ним и миром нет пелены его собственных желаний, страстей, — проекций, накладывающихся на картину мира и искажающих её.

Для того, чтобы видеть картину, надо выйти из неё. Подобно тому как, чтобы видеть театральное зрелище, надо безмолвно сидеть в зале, не пытаясь участвовать в действии. Тот, кто самовольно вмешивается в замысел режиссёра и хочет произвольно перекраивать этот замысел, не успевает понять его.

Одинокий, выходящий из ряда вон, вовсе не выставляет себя напоказ, не выдвигается, — он перемещается из ряда действующих лиц в рад зрителей. И, смотря на мир, понимает, что перед ним — зрелище, исполненное великого смысла. Его задача — видеть и понять. Видеть образ мира и понять его смысл, его внутреннюю суть. Смысл того, что происходит перед глазами, находится внутри нас...

И подобно тому, как свой внешний образ нельзя увидеть без зеркала, свой внутренний мир нельзя увидеть без некоего волшебного зеркала. Может быть, мир внешний и должен быть для нас таким чистым зеркалом, вмещающим и отражающим мир внутренний.

Мир внутренний невидим.

Мир внешний видим.

И, однако, в нем самом по себе нет ничего достойного внимания. Достойно внимания то, что внутри нас.

Само зеркало, как предмет материального мира, ничего из себя не представляет. Обыкновенное стекло. И мир Зазеркалья — фантом, выдумка: там ничего нет, ни материального, ни иноматериального. И однако только благодаря зеркалу мы можем видеть скрытое от глаз — сами глаза наши, себя самих.

Только отражение, а не само зеркало значительно, таинственно, бездонно. И чем более пустынно зеркало, тем больше оно может отражать, тем более чистый и полный образ оно даёт.

Зеркала — некие паузы во времени и пространстве; щели, выходы из круговращения явлений в неподвижность сути, вечность:


Тихих зеркал неподвижные шири,

кто вашу сушь разгадал и назвал?

Эти просветы, блеснувшие в мире,

время стоящее, в вечность провал.


Вы раздвигаете тихие залы,

глубь их, как лес затаённый, растёт.

Люстра ветвящимся рогом марала

входит в нетронутость ваших пустот.


Что-то в вис движется... Кем-то полны

ваши глаза. От кого-то робея,

вы прикрываете лик глубины... (2)


 

2-Ibid


Одинокий и есть такое зеркало. Чистое цельное зеркало, в глубине которого мир мог бы увидеть самого себя.

Оно. зеркало это, хранит в себе мир второй действительности, внутренний мир.

В далёком небе есть созвездие Всадника; необычно ёмкий, насыщенный и лаконичный образ двуединства мира. Всадник и конь там, в вечных звёздах, слиты навек.


Двуединства — в этом суть природы,

жёсткой, сжатой, — все сопряжено.

Гнёт и воля, шпоры и свобода.

Снова дали. Двое суть одно.

Суть одно? А может, всадник звёздный

с лошадью простится?... Мир велик...

Луг и стол накрытый ждут их розно.

Значит, даже в небе скрыт обман?

Но — мы видим Цельность. Пусть на миг.

Этого довольно. Образ дан. (3)


3-Ibid

 

Зинаида Миркина, «Невидимый собор»


deilf: (Default)

Глава I. ЗЕРКАЛА

Город, в котором поселился Мальте Лауридс Бригге — какой-то перенаселённый ад. Скопление ужасов, толпы призраков, кричащих, стонущих, хохочущих и, — самое страшное, — затихающих, потому что среди ужасных ночных шумов можно различить живой, родной собачий лай и испытать великое облегчение. И уж совсем блаженство — от пения петуха. Петух, которого боятся призраки, — голос родного, детски ясного мира. После петушиного крика на рассвете Мальте, наконец, засыпает. Но тишина!.. Абсолютно чужая, абсолютно мёртвая... «Мне кажется, что на больших пожарах иногда наступает такое мгновение наивысшего напряжения: водяные струн иссякают, пожарные перестают взбираться наверх, никто не двигается с места. Без звука в высоте вырисовывается чёрный корпус, и без звука рушится высокая стена, из-за которой к небу вздымается пламя. Все стоят с запрокинутыми плечами, с поднятыми лицами, сморщив лбы над глазами, и ждут ужасного удара. Такова здесь тишина».

Что ж испытывает Мальте, видя и слыша это все? Страх? Ужас? Отвращение? Желание убежать куда глаза глядят? Нет, совсем не то:

«Я учусь видеть, — говорит Мальте. — Не знаю, почему, но теперь все, решительно все проникает в меня глубже, чем прежде, и остаётся гам, где раньше все кончалось. У меня, оказывается, есть внутренний мир, о котором я ничего не знал. Вес теперь уходит туда. И я не знаю, что творится в нем».

С первых же страниц книги мы попадаем в этот иной мир — внутренний мир. И как будто действительно оказываемся в другом пространстве. Хотя все земные реалии на месте. Все топографические приметы точны, но стены раздвигаются, улицы и окна продолжаются в бесконечность. Собственно туда, в бесконечность, ведёт почти каждый предмет, если... не пройти мимо него, не скользить по поверхности, а проникнуть внутрь. Шаг замедляется. Появляется какой-то совсем иной ритм — медленный, медитативный. Наращивание глубины. Пересечение привычного измерения бытия другим. Вход в неведомое.

«У меня, оказывается, есть внутренний мир, о котором я ничего не знал». И впрямь, мы не знаем собственной души и медленно, «не правда ли, как медленно» (любимая рильковская медленность) — осматриваемся в ней. Узнаём. Чем больше узнаём, тем больше непознанного, тем обширнее бездна перед глазами — и тем яснее становится, что эта бездна не моя, не твоя, не его — она общая, единая. Только бесчисленные входы в неё располагаются в разных точках. В неё можно проникнуть отовсюду. Сама же она — одна.

Кто открыл в себе бездну, тот открыл свою общность со всем миром. Но для одних этот провал во внутреннюю бездну — счастье, океанский прилив жизни. Для других оттуда веет космическим холодом, и они предпочтут что угодно такому погружению внутрь.

Там, внутри — единение. Здесь, на поверхности, всё больше и больше разъединения, раздробленности, вражды. Но здесь, на поверхности, — массы. Там, внутри — единицы. И вступающий во внутренний мир вступает в Одиночество. Одинокий — монах; отличный от всех, иной — инок. Всякий, вступающий в глубину, — инок в этом мире. Он всем чужой, совершенно непонятный, и весь внешний мир мстит ему за его чужесть. «Когда речь идёт об одиноких, всегда слишком много берётся на веру. Каждый раз предполагают, что люди понимают, о чем идёт речь. Но они не понимают. Они никогда не видали ни одного Одинокого, но не зная, ненавидели его. В качестве соседей они выводили его из себя; будучи голосами в смежных комнатах, вводили в искушение. Они натравливали на него предметы, чтобы те производили шум и заглушали, все. Дети объединялись против него, так как сам он был нежен, как ребёнок, и рос со всем, что растёт, и, вырастая, поднимался над взрослыми. Они выслеживали его, как охотники дичь. И в продолжение всей его длительной юности не было такой поры, когда бы считалось недозволенным охотиться на него. И когда людям все-таки не удавалось сломить святого, и он все сносил от них, то они принимались кричать о его творчестве, называли его безобразием и брали под подозрение. А если он и тут не поддавался, то они высказывались ещё яснее, и съедали его пищу, вдыхали вокруг весь воздух, плевали на его бедность, чтобы она опротивела ему, запрещали общение с ним, словно с чумным, и швыряли камнями, чтобы он скорее удалился. И они были правы, поступая согласно глубоко засевшему в них инстинкту, потому что он действительно был их врагом».

Врагом? Это вряд ли то слово. Но, конечно, люди должны были ощутить именно так. Он от них уходит. Он не хочет, не может жить их жизнью. Он отъединяется, он, который чувствует каждую боль своей собственной, каждое сердце своим собственным?.. Это он-то?!

Да, он.

Он, глубоко чувствующий свою неотделимость от них, совершенно не разделяет их страстей, их фантазий, их снов и желаний, их представлений о мире и о самих себе.

Он видит, как они все более и более отделяются от своего внутреннего центра (общего всем) и стремятся соединиться во внешнем пространстве. Но здесь, будь то площадь, концертный зал, общий дом или даже общая постель, — здесь, во внешнем пространстве, близость окажется мнимой. Она лишь поможет убежать от своей глубины; спрятаться в деятельности, в беседе, в объятиях от самих себя. Одиночество, бесконечное одиночество толп людских, одиночество в толпе, мёртвая тишина в паузах гремящей разноголосицы — вот что более всего ужасает Мальте Лауридса.


Нет одиночеству предела...
Оно как дождь: на небе нет пробела.
В нем даль морей вечерних онемела,
Безбрежно обступая города,—
И хлынет вниз усталая вода.
И дождь всю ночь. В рассветном запустенье,
Когда продрогшим мостовым тоскливо.
Неутолённых тел переплетенье
Расторгнется тревожно и брезгливо.
И двое делят скорбно, сиротливо
Одну постель и ненависть навеки, —
Тогда оно уже не дождь, — разливы... реки...


                                                                                  (Перевод Рудницкого)


У мира нет общности, — вот какую истину видит прежде всего тот, инок, — тот, отходящий ото всех.

«У каждого есть свои собственные фантазии и опасения, и он ровно настолько высказывает их перед другими, насколько ему это с руки и по вкусу. Мы постоянно разжижаем наше понимание, чтобы его хватило на все, вместо того, чтобы стучаться в стену общих несчастий, позади которой непостижимое имело время накопиться и разрастись».

Это разжиженное понимание, этот уход от непостижимого, непонятного, огромного и общего всем — уход от общей великой сути жизни. Вместо выявления этой сути — маскировка её. Вместо лиц, живых, открытых бездне жизни — маски, наглухо закрытые, заслоняющие от этой живой Бездны. Бесконечное множество масок, в которых можно заблудиться, затеряться, как в лесу. Какой-то хоровод разобщённых множеств.

Общности нет.


Мы так давно обогнали медлящих проводников в вечность

и так одиноки рядом друг с другом.
друг друга не зная... (1)


1 - Р. М. Рильке. Из «Сонетов к Орфею». (Всюду, где не указаны имена переводчиков стихов, перевод автора текста).


Зинаида Миркина, «Невидимый собор»

deilf: (Default)
 *  *  *

Здесь никаких великолепий -
Сентябрьский лес и пуст и глух.
Лишь только света тайный трепет,
Лишь просквозивший чащу Дух,

Лишь опрозрачненные тени,
Да поредевшая листва,
Лишь это одухотворенье
От прикасаний Божества.

Оно беззвучно и незримо -
Всю жизнь потратишь - не найдешь.
Но этот тонкий запах дыма, -
Но эта световая дрожь...

18, 19.09.2001.

Зинаида Миркина, "Нескончаемая встреча"



Панцирев Юрий Николаевич, "Сентябрь. Солнечная поляна"


deilf: (Default)
* * *

Сентябрьский свет - Господень след.
Сквозь тьму пространств, сквозь толщу лет
Застыл струной блеснувшей ствол -
Бог здесь мерцал, Бог здесь прошел.
И до сих пор дрожит струна,
Господней музыкой полна.
А, может, только лишь сейчас
Господень свет дошел до нас.
Впечатан внутрь Господень след.
Сквозь тьму ветвей - сентябрьский свет.

19.09.2001.

Rimarovich Edward, сентябрь


deilf: (Default)
 * * * 

Есть над всеми скорбями, над всею тревогой 
Эта высь, потерявшая дно. 
Мне дано видеть небо и чувствовать Бога, 
Вот и все, что мне в жизни дано. 

Отражается купол небес в океане. 
Полный штиль. Неподвижная гладь. 
Есть у сердца одно в этом мире призванье - 
Высший образ в себе отражать. 

Зинаида Миркина

Айвазовский - Штиль, 1889
 



deilf: (Default)
 * * * 

Нет, Ты не рядом - Ты проходишь сквозь. 
О, эта поступь Бога во Вселенной! - 
Вонзившаяся в плотность мира ось - 
И смерть моя и жизнь одновременно. 
Нет, Ты и не вблизи и не в дали, 
Не на земле, но и не в небосводе. 
Как пробивает семя пласт земли, 
Так ты навылет сквозь меня проходишь, 
Не останавливаясь не на миг. 
Вся жизнь моя короткая, земная - 
Восторг любви и тяжкой боли крик... 
Ведь Ты проходишь, грудь мою сминая. 
Да, плотность отвердевшую дробя, 
Ты звездный путь свой сквозь пространства чертишь. 
Я пропускаю Бога сквозь себя, 
И это смерть и отрицанье смерти. 

9.06.2001. 

Зинаида Миркина



 
deilf: (Default)
 * * * 

О, беспредельность нашей боли 
И полногласье бытия! 
Как нам трудна святая воля, 
Любовь жестокая Твоя. 
Ты без краев, мы у порога. 
Я не хочу, но Ты - велел... 
Кто исчерпать способен Бога? 
О-пре-де-лить - вместить в предел?! 
Нет, верность Богу - это верность 
Всем океанам и ветрам. 
Как нам трудна Твоя безмерность, 
И как она желанна нам! 

15, 20.05.2001. 

Зинаида Миркина

Картина Юрия Обуховского





deilf: (Default)
 *        *        * 
 
О, не бойтесь! В пустоте небес
Так спокойно дышится огню.
Я земной тоске в противовес
Горний просверк в души оброню.
И такая тихость разлита
Там, где свет дороги исследил!..
Не погубит душу красота,
А подхватит, точно пара крыл.
………………………………………………….
Вы крылаты! Тяжесть — это ложь,
Истина — в развернутом крыле.
Лишь за Мною до себя дойдешь.
Лишь сквозь небо подойдешь к земле.
Свет склонился к самому кресту.
Слышишь? Льется благовеста гул.
Я тебе такую красоту
Словно руку в бездну протянул!..

Зинаида Миркина



deilf: (Default)
 * * *

I

Птичьи трели, птичьи трели, 
Это благовест апреля, 
Это душу лес весенний 
Призывает к воскресенью, 
Это ангел душу кличет 
Птичьим свистом, трелью птичьей. 
Это весть с седьмых небес: 
Кто же мертв, раз Бог воскрес? 


II

Воскресает Бог, но если 
Мы с Ним вместе не воскресли, 
Он опять умрет за нас. 
Боже мой, в который раз! 

8.04.2001.


Зинаида Миркина, из сборника "Нескончаемая встреча".


deilf: (Default)
 * * *

Ты к нам приходишь с высоты, 
Чтобы облить слезами землю. 
Я все приму. Ведь всё есть Ты, 
И потому я всё приемлю. 
Ты показал, что перенесть 
Возможно все. Предела нету. 
Я принимаю все, что есть, 
Затем, что Ты даешь мне это. 
О, долгий час глаз на глаз с тьмой, 
Когда душа как ночь немая! 
Приемля всё, я, Боже мой, 
Тебя в объятья принимаю. 
Снимаю медленно с креста 
То, что навылет прокололи. 
Вокруг - такая немота! 
Такое полнозвучье боли... 
Здесь не прибавишь ничего. 
Молчанья смерти не нарушив, 
Укрою Бога своего 
В мою разверзшуюся душу. 
И пусть стираются черты - 
Твой лик скрывается от зренья - 
В глубины сердца входишь 
Ты, И это жизнь и воскресенье. 



Зинаида Миркина


Рогир ван дер Вейден, "Снятие с креста"
Фрагмент, Мария Магдалина


deilf: (Default)
 * * * 

Не иудеи — иудея,
Не дети женщин — сына девы,
Не Иисуса Назорея,
А то, что там, меж ребер, слева...

Не Бога и не страстотерпца,
Разверзшего покров могилы,
Распяли собственное сердце
За то, что билось и томило.

За то, что ныло и болело,
И порывалось вон из клети,
Куда-то в вечность, за пределы,
Очерченные телом этим.

За то, что называло князем
Не князя мира (ком из глины),
За чувство тайной острой связи
С Незримым, Жгучим и Единым.

За это вечное волненье
Перед немым и непостижным,
И своевольное стремленье
Назвать неведомого ближним.

За то, что световые пятна
Ему чертили путь и сроки,
За этот трепет непонятный
От прикасанья звезд далеких.

Не чудотворца — страстотерпца,
Ушедшего в провал столетий,
Распяли собственное сердце,
И жили, смерти не заметив.

З.Миркина


Алонсо Кано, Распятие




deilf: (Default)
 *    *    *

Оставь тревогу, рядом дышит Бог,
Оставь себя, оставь свои заботы.
Чем неподвижней ты сидишь у ног,
Тем больше будет силы для полета.
Душа немая, Господу внемли.
Внемли, как лес вечерний Богу внемлет.
Чем дальше улетишь за Ним с земли,
Тем больше света ты прольешь на землю.

Зинаида Миркина

Семирадский Г.И. "Христос у Марфы и Марии"
deilf: (Default)
 *   *   *

Ты так велишь. И мне лишь слушать надо
А больше мне не надо ничего.
Не отводить ни на мгновенье взгляда
От Божьих глаз - от света Твоего.
Забыть о радостной и горькой доле,
Забыть про все насущные дела.
Ах, Марфа, Марфа, если б только воля
Моя - тебе б я тотчас помогла.
Тебе не надо было б лезть из кожи,
И все на месте было бы в дому.
Но ты ответь мне, кто тогда поможет
Небесный свод поддерживать Ему?

Зинаида Миркина, из сборника «Один на Один»

Удивительная картина Диего Веласкеса  - «Христос в доме Марфы и Марии».
Христос и слушающая его Марией словно находятся в совершенно другом мире, мире, недоступном суетящейся Марфе...



deilf: (Default)
 * * *

Перенести часы лихие

Господь мой да поможет мне.

Лишь только б не взглянуть на Вия

И не ответить Сатане.



Зинаида Миркина, «Тайная скрижаль».
deilf: (Default)

 

Если XIX век выносил мечту о свободе и задачей начала XX века была именно свобода, то к началу XXI века мы поставлены лицом к лицу перед другой задачей — задачей преображения. Истинного духовного роста и преображения.


Эту задачу чувствовали и Цветаева, и Пастернак. Последний часто говорил, что все написанное им — не то, не о том, корил себя за то, что отвлекался от настоящей задачи. В письме к своей кузине Ольге Фрейденберг он даже называл себя посредственностью, потому что истинный гений — этот тот, кто так же просто пишет о Бесконечности, как Бунин о какой-нибудь осени.


Но в стихах его были прорывы к неслыханной простоте, и в позднем творчестве он вполне достиг ее.


В родстве со всем, что есть, уверясь

И знаясь с будущим в быту,

Нельзя в конце не впасть, как в ересь,

В неслыханную простоту.


Но мы пощажены не будем,

Когда ее не утаим,

Она всего нужнее людям,

Но сложное понятней им.


 

Неслыханная простота — что это такое? Цельность души, которая нашла то, что потерять невозможно. Может быть, то самое умение видеть золотое ожерелье, о котором ты мечтал, висящим у себя на шее. А змею, которой боялся, — простой веревкой на земле. Видеть вещи такими, какие они есть в глубине своей, в своем сущном.


«Я сейчас предсказывать способна вещим ясновиденьем сивилл», — говорит пастернаковская Магдалина. Великое горе, потеря самого любимого — смысла всей ее жизни, дает ей другое зрение.


 

Завтра упадет завеса в храме.

 

Мы собьемся вместе в стороне.

 

И земля качнется под ногами,

 

Может быть, из жалости ко мне.

 

..........................................

 

Брошусь на землю у ног распятья,

 

Обомру и закушу уста.

 

Слишком многим руки для объятья

 

Ты раскинешь по концам креста.


 

Строки сверхгениальные. Непредставимые строки.


 

Раскинутые по концам креста руки обнимают мир. Обнимающий всех и вся прибит к кресту. Крест — объятья.


 

Для кого на свете столько шири,

 

Столько муки и такая мощь?

 

Есть ли столько душ и жизней в мире,

 

Столько поселений, рек и рощ?


Эти строки не были поняты даже таким поэтом, как Иосиф Бродский. Магдалину он считал лучшим стихотворением Пастернака, но стих о распятии был им воспринят так же, как и презираемым им А. Вознесенским. Оба они поняли это как женскую ревность Магдалины ко всем, кого Исус может обнять, кроме нее… Женская страсть, уровень стихийных страстей — здесь, сейчас?!


Не понял Бродский и последней поразительной, великой, как целое небо, строфы — она показалась ему пустой, простыми переливами буквы “у”.


 

Но пройдут такие трое суток

 

И столкнут в такую пустоту,

 

Что за этот страшный промежуток

 

Я до воскресенья дорасту.


 

Именно в этой строфе лаконично до предела сформулирована задача XXI века. Дорасти до воскресения — это и значит ПРЕОБРАЗИТЬСЯ. Воскресение не зрелище. Истинное воскресение есть ПРИЧАСТИЕ ВЕЧНОСТИ. И сердце может дорасти до этого так же, как гусеница до бабочки, яйцо до орла, грешник до святого.


 

Наша задача — перерасти себя и дорасти до Бога, по образу и подобию которого мы созданы. До Того, свобода которого не ущемит ничьей свободы и явится истинной свободой всех. До Того, кто связан с каждой звездой и с каждой душой, кто обнимает, пронизывает всех и вся Собой и в ком все воскресают.


Дорасти до воскресения — вот она, задача XXI века. Вот с этой задачей мы пришли к его началу. Трудная задача. Бесконечно трудная. Но сейчас уже от нее невозможно отлынивать. Ее надо решать, чтобы выжить.


Зинаида Миркина, из эссе "Различение духов".

deilf: (Default)
 ...Пока живо и свободно наше эго, сама любовь искажается и подчиняется ему, нашему эго.

«Как плохо быть любимым», - говорит Рильке в своём романе «Записки Мальте-Лауридса Бригге». Слова по первости почти ужасающие. Но можно вспомнить длинный список горячо любимых людей, начиная с Дездемоны или с лермонтовской Нины Арбениной...

«Мы все убиваем тех, кого любим», - говорил Оскар Уайльд.

Уметь любить — это значит знать тайну волшебного прикосновения. Прикосновения, которое освобождает любимого, а не закрепощает его.

 

«О, не пришла ли пора, сосредоточась внутри, не взывать ни к кому 

                                            и не ждать ничего от любимых? – 

Быть только любящим, только самою любовью,

Чтоб напряжение сердца было подобно стреле на натянутом луке,

Взвиться готовой и вылететь вдаль за пределы себя,

Ибо остаться в пределах своих значит не быть, быть нигде».

                                (Р. М. Рильке. 1-я Дуинская элегия. Пер. З. Миркиной)


Зинаида Миркина, «Волшебные прикосновения». Из сборника «Работа любви», 2013

Rassouli, Joy of Freedom



deilf: (Default)
       *      *      *

В объявшей душу тишине,
Великой, строгой,
Вдруг явственно явилось мне,
Что ранить Бога
Так просто — выплеском одним,
Рывком мгновенным,
Как малое дитя раним
Творец Вселенной.
Как тот, сосущий молоко,
Прозрачнокожий.
Ударить Бога так легко,
Слабейший сможет.
Но, Боже, как на свет из тьмы
Трудна дорога!
Ведь стали смертными все мы,
Ударив Бога.

Зинаида Миркина


Картина: Фрейдун Рассули, «Возвращение к невинности»


deilf: (SunMoon)
А ветер деревья беззвучно колышет,
Сдувает снежинки. Снег падает с крыши.
Чуть тронул кустарник. Березу потрогал.
А сердце в молчании слушало Бога.

А сердце следило, как дышит Всевышний
Вот Тот, кто неслышного снега неслышней,
Кто легче легчайшей, чуть видимой дрожи,
Вот Тот беззащитный, который все может.

Вот Тот, кто не просит, а дарит нам силы.
И слушало сердце. И сердце следило...
И  двигалось  сердце  по  Божьему  следу
За Тем, кто невидим, за тем, Кто неведом,

За Тем, кто деревья беззвучно колышет,
Ссыпая снежинки нечаянно с крыши.

Зинаида Миркина, "Нескончаемая встреча".

Б.Н.Смирнов-Русецкий, "Зимнее солнце"

Зимнее солнце. Цикл_Снегурочка

October 2017

S M T W T F S
1234567
89101112 1314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 01:08 pm
Powered by Dreamwidth Studios