![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
deilf Наблюдая за действиями России и россиян как на международной арене, так и внутри страны последние несколько лет, а также заполняя лакуны в своём знании российской литературной классики, я постепенно стал приходить к предположению, что российское государство (нация, народ) тесно связано с астрологическими архетипами Сатурна (Козерога), Нептуна (Рыб) и Плутона (Скорпиона).
Но в большинстве версий “изначальных” гороскопов России (например, в версиях М.Левина, А.Агафонова, М.Смирновой) эти архетипы не акцентированы одновременно.
Тем не менее, есть один гороскоп, который почти буквально изображает то, о чём говорит Дмитрий Быков в своей лекции «”Медный всадник”: между болотом и гранитом».
И это гороскоп “первого упоминания” ... Москвы (!)
(Он также отображает много других моментов, весьма выпукло проявляющихся в истории и культуре России).
Вот тезисы из лекции Д. Быкова, которые утвердили меня в моих предположениях.
«...вся русская история, какой она рисуется Пушкину, есть город, стоящий на болоте, а в таком городе с известной периодичностью неизбежно будут свершаться наводнения, и расплачиваться за весь этот гранит будут не цари, а скромные жители».
«Месть со стороны этой тёмной стихии неизбежна, поскольку закрепощение её осуществляется безжалостно, рукой поистине железной; во вступлении дважды помянут гранит — распространённый символ Петербурга, олицетворяющий и торжественную красоту его набережных, и холод государственного насилия, его каменный лёд (ср. у Окуджавы в «Свидании с Бонапартом»: «Мы же свою <Бастилию> не трогали и не тронем ещё долго, и вовсе не из лени, а просто, видимо, из потребности в её хладном граните, способном время от времени остужать не в меру горячие головы, мечтающие о разрушении...»). Это насилие не проходит даром, и природа в страшном своём торжестве заставит царя почувствовать себя на пустынном острове, окружённом бушующими водами: «Дворец // Казался островом печальным». Царю, разумеется, ничего не сделается — государство спасётся на острове и с него начнётся заново; расплачиваться за победу над стихией будут частные люди — такие, как Евгений, капитан Миронов либо дворянин Гринёв. Это и есть главная пушкинская тема 1833–1835 годов, тема «Истории пугачёвского бунта», «Капитанской дочки» и «Медного Всадника». Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, и наводнение в «Медном Всаднике » — такой же бунт безжалостно и нерационально покорённой стихии — рисуются одними красками, одними словесными конструкциями...»
«...Эти кровавые затопления, чудовищные бунты привлекают неизменный интерес Пушкина со времён «Бориса Годунова» — и больше всего его изумляет совершенная амбивалентность, младенческая невинность народа, который всё понимает и ничего не решает. Странно рассматривать «Медного Всадника» в отрыве от двух других текстов, составляющих с ним своеобразную трилогию, — все три в разных жанрах и на единую тему: трагедия о Борисе и роман о капитанской дочке ставят перед читателем тот же вопрос, неразрешимый и для автора. Ведь этот народ не зверь, ведь эти мятежники, включая Пугачёва, не злодеи, — что заставляет их вдруг творить неслыханные зверства и потом успокаиваться так же внезапно и глухо, как успокаивается Нева, входя в привычное русло? Впоследствии Абдрашитов и Миндадзе назовут это «Магнитными бурями». Там те же внезапные столкновения, бешеные драки, убийства, самомучительства, — и в конце всё опять срастается по живому; почему так? Вероятно, потому, что со стихии и спроса нет, и так будет, пока народная масса будет обладать всеми чертами стихии. Такое государственное устройство, которое метафорически описано в «Медном Всаднике» и уже без всяких метафор — в «Капитанской дочке», с неизбежностью порождает наводнение как единственную реакцию на слепую силу гранита. Гранит может выглядеть сколь угодно европейским, город может блистать адмиралтейскою иглою — но стоит он на болоте, в устье Невы, и об этом надо помнить. Возможно, найдись у власти время и силы взаимодействовать с этим болотом, осушать его, превращать в цветущий сад — оно перестало бы периодически вскипать «белыми волнами». Но вся мировая вода — в заговоре, и если на эту воду слишком долго давить — рано или поздно она бросится на улицы.
Пушкин не рассматривает эту альтернативу, поскольку ничто в русской истории не указывает на её возможность. Диалога между болотом и гранитом быть не может, уступить друг другу эти две стихии не способны. Перспективней иная версия — запоздалый бунт интеллигента, который наконец понял, кто виноват в его бедах; повинно в них то самое государственное устройство, при котором из всех возможных форм государственной жизни существуют лишь репрессии и бунты,— и достаётся больше всего как раз тому, кто вообще ни сном, ни духом...»
«...О том, как развивалась гранитно-болотная, репрессивно-бунташная коллизия российской государственности в советские времена, рассказала в своей поэме «Монумент» Нонна Слепакова, крупнейшая петербургская поэтесса второй половины ХХ века. «Монумент», названный в подзаголовке «последней петербургской поэмой», полон отсылок к пушкинскому тексту — но поэту 1970 года ясней механизм бунта... Знакомство с этой интерпретацией пушкинского сюжета может оказаться небесполезным: вместо «Медного Всадника» Фальконе у Слепаковой монумент работы Евсеева у Финляндского вокзала, а вместо мелкого чиновника — диссидент, который в конце концов спасается от бушующей стихии... у колен вождя, на монументе, высящемся среди затопленной площади. Его монолог о бунтующей стихии — замечательная версия русского бунта с поправкой на революционный опыт:
— Любуйся ж тёмным нарастаньем
Воды, стихийностью её!
Как сыромятно над сознаньем
Здесь торжествует бытие!
Вот, вот сейчас поток могучий
Очистит всё, оздоровит...
Ты снова прав! Но странный случай:
Волна зачем-то норовит,
Асфальт обшарив и обхлюпав,
Нащупать свищ, подземный ход,
И, разом сбросив крышки люков,
Смешаться с жижей сточных вод.
И в долгожданный мир свободы
Доселе скрытое дерьмо,
Вдруг поощрённое, само
Всплывает пред лице природы!
Наверх! Из грязи да в князья!
Что говорить, могучи воды,
Да только воду пить нельзя.
Нам, проживающим сегодня очередной конфликт гранита с болотом, остаётся лишь по-пушкински надеяться, что наводнение не повторится. Впрочем, как меланхолически роняет он всё в том же письме жене, «не было ли у вас нового наводнения? что, если и это я прогулял? досадно было бы».
(http://ru-bykov.livejournal.com/1750313.html)
Из вопросов, заданных на одной из лекций о «Медном всаднике».
«Вопрос:
- Есть ли исторические примеры, где подобные коллизии имеют другое прочтение, другие результаты?
Ответ:
- Нет, нигде в мире конфликт гранита и болота не представлен с такой силой. И я вам скажу почему. Сейчас сложную вещь буду говорить. Россия, как и всё в мире, имеет свою функцию в мировой системе распределения труда. Россия — гениальный, вечно идеально существующий тормоз для опасных идей и направлений. В России тонет и увязает всё. Но для этого она должна оставаться болотом. Вот знаете, в Крыму, да и вообще на любой дороге горной есть улавливающий тупик.Если у вас не работают тормоза, вы туда попадаете, и вас останавливает. Вот в России таким образом увязли Чингиз-хан, Гитлер, Наполеон, капитализм, коммунизм. Всё будет увязать. Германия, Франция, Америка — в ней всё будет увязать. Она ловит в себе всё. Но для местного жителя это, согласитесь, совершенно невыносимо...
...Для того, чтобы вечно оставаться болотом, надо вечно поддерживать эту гранитно-болотную конфигурацию, быть вот такими двумя полюсами, между которыми увязает всё. Но вечно так жить нельзя же, наверное. Поэтому эта коллизия не имеет других разрешений, эта коллизия не имеет никакого другого аналога, нигде в мире она больше не будет появляться, но здесь она тоже закончилась»..
«...Понимаете, какая штука страшная. Болото это ещё тем поразительная среда, что оно быстро восстанавливается. Его нельзя разрубить, разрезать, его даже, я подозреваю, нельзя до конца осушить. Оно всегда очень живо, живуче. И вот эта российская витальность, она, с одной стороны, страшна, а с другой — прекрасна. С одной стороны, ну как, ну что ещё с вами делать, чтобы вы уже хоть как-то прореагировали. А с другой — вас никогда нельзя окончательно поработить. Вы всегда рассказываете про тирана анекдоты. Россия никогда же не тотальна — вот так, чтобы миллионы немцев верили в Гитлера, а миллионы русских верили в Сталина, этой параллели никогда нет. Миллионы немцев верили в Гитлера совершенно искренне, а миллионы русских верили в совершенно другие вещи, они к Сталину относились, как к неизбежному злу. И терпели его».
Гороскоп (приблизительный) Москвы:
Но в большинстве версий “изначальных” гороскопов России (например, в версиях М.Левина, А.Агафонова, М.Смирновой) эти архетипы не акцентированы одновременно.
Тем не менее, есть один гороскоп, который почти буквально изображает то, о чём говорит Дмитрий Быков в своей лекции «”Медный всадник”: между болотом и гранитом».
И это гороскоп “первого упоминания” ... Москвы (!)
(Он также отображает много других моментов, весьма выпукло проявляющихся в истории и культуре России).
Вот тезисы из лекции Д. Быкова, которые утвердили меня в моих предположениях.
«...вся русская история, какой она рисуется Пушкину, есть город, стоящий на болоте, а в таком городе с известной периодичностью неизбежно будут свершаться наводнения, и расплачиваться за весь этот гранит будут не цари, а скромные жители».
«Месть со стороны этой тёмной стихии неизбежна, поскольку закрепощение её осуществляется безжалостно, рукой поистине железной; во вступлении дважды помянут гранит — распространённый символ Петербурга, олицетворяющий и торжественную красоту его набережных, и холод государственного насилия, его каменный лёд (ср. у Окуджавы в «Свидании с Бонапартом»: «Мы же свою <Бастилию> не трогали и не тронем ещё долго, и вовсе не из лени, а просто, видимо, из потребности в её хладном граните, способном время от времени остужать не в меру горячие головы, мечтающие о разрушении...»). Это насилие не проходит даром, и природа в страшном своём торжестве заставит царя почувствовать себя на пустынном острове, окружённом бушующими водами: «Дворец // Казался островом печальным». Царю, разумеется, ничего не сделается — государство спасётся на острове и с него начнётся заново; расплачиваться за победу над стихией будут частные люди — такие, как Евгений, капитан Миронов либо дворянин Гринёв. Это и есть главная пушкинская тема 1833–1835 годов, тема «Истории пугачёвского бунта», «Капитанской дочки» и «Медного Всадника». Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, и наводнение в «Медном Всаднике » — такой же бунт безжалостно и нерационально покорённой стихии — рисуются одними красками, одними словесными конструкциями...»
«...Эти кровавые затопления, чудовищные бунты привлекают неизменный интерес Пушкина со времён «Бориса Годунова» — и больше всего его изумляет совершенная амбивалентность, младенческая невинность народа, который всё понимает и ничего не решает. Странно рассматривать «Медного Всадника» в отрыве от двух других текстов, составляющих с ним своеобразную трилогию, — все три в разных жанрах и на единую тему: трагедия о Борисе и роман о капитанской дочке ставят перед читателем тот же вопрос, неразрешимый и для автора. Ведь этот народ не зверь, ведь эти мятежники, включая Пугачёва, не злодеи, — что заставляет их вдруг творить неслыханные зверства и потом успокаиваться так же внезапно и глухо, как успокаивается Нева, входя в привычное русло? Впоследствии Абдрашитов и Миндадзе назовут это «Магнитными бурями». Там те же внезапные столкновения, бешеные драки, убийства, самомучительства, — и в конце всё опять срастается по живому; почему так? Вероятно, потому, что со стихии и спроса нет, и так будет, пока народная масса будет обладать всеми чертами стихии. Такое государственное устройство, которое метафорически описано в «Медном Всаднике» и уже без всяких метафор — в «Капитанской дочке», с неизбежностью порождает наводнение как единственную реакцию на слепую силу гранита. Гранит может выглядеть сколь угодно европейским, город может блистать адмиралтейскою иглою — но стоит он на болоте, в устье Невы, и об этом надо помнить. Возможно, найдись у власти время и силы взаимодействовать с этим болотом, осушать его, превращать в цветущий сад — оно перестало бы периодически вскипать «белыми волнами». Но вся мировая вода — в заговоре, и если на эту воду слишком долго давить — рано или поздно она бросится на улицы.
Пушкин не рассматривает эту альтернативу, поскольку ничто в русской истории не указывает на её возможность. Диалога между болотом и гранитом быть не может, уступить друг другу эти две стихии не способны. Перспективней иная версия — запоздалый бунт интеллигента, который наконец понял, кто виноват в его бедах; повинно в них то самое государственное устройство, при котором из всех возможных форм государственной жизни существуют лишь репрессии и бунты,— и достаётся больше всего как раз тому, кто вообще ни сном, ни духом...»
«...О том, как развивалась гранитно-болотная, репрессивно-бунташная коллизия российской государственности в советские времена, рассказала в своей поэме «Монумент» Нонна Слепакова, крупнейшая петербургская поэтесса второй половины ХХ века. «Монумент», названный в подзаголовке «последней петербургской поэмой», полон отсылок к пушкинскому тексту — но поэту 1970 года ясней механизм бунта... Знакомство с этой интерпретацией пушкинского сюжета может оказаться небесполезным: вместо «Медного Всадника» Фальконе у Слепаковой монумент работы Евсеева у Финляндского вокзала, а вместо мелкого чиновника — диссидент, который в конце концов спасается от бушующей стихии... у колен вождя, на монументе, высящемся среди затопленной площади. Его монолог о бунтующей стихии — замечательная версия русского бунта с поправкой на революционный опыт:
— Любуйся ж тёмным нарастаньем
Воды, стихийностью её!
Как сыромятно над сознаньем
Здесь торжествует бытие!
Вот, вот сейчас поток могучий
Очистит всё, оздоровит...
Ты снова прав! Но странный случай:
Волна зачем-то норовит,
Асфальт обшарив и обхлюпав,
Нащупать свищ, подземный ход,
И, разом сбросив крышки люков,
Смешаться с жижей сточных вод.
И в долгожданный мир свободы
Доселе скрытое дерьмо,
Вдруг поощрённое, само
Всплывает пред лице природы!
Наверх! Из грязи да в князья!
Что говорить, могучи воды,
Да только воду пить нельзя.
Нам, проживающим сегодня очередной конфликт гранита с болотом, остаётся лишь по-пушкински надеяться, что наводнение не повторится. Впрочем, как меланхолически роняет он всё в том же письме жене, «не было ли у вас нового наводнения? что, если и это я прогулял? досадно было бы».
(http://ru-bykov.livejournal.com/1750313.html)
Из вопросов, заданных на одной из лекций о «Медном всаднике».
«Вопрос:
- Есть ли исторические примеры, где подобные коллизии имеют другое прочтение, другие результаты?
Ответ:
- Нет, нигде в мире конфликт гранита и болота не представлен с такой силой. И я вам скажу почему. Сейчас сложную вещь буду говорить. Россия, как и всё в мире, имеет свою функцию в мировой системе распределения труда. Россия — гениальный, вечно идеально существующий тормоз для опасных идей и направлений. В России тонет и увязает всё. Но для этого она должна оставаться болотом. Вот знаете, в Крыму, да и вообще на любой дороге горной есть улавливающий тупик.Если у вас не работают тормоза, вы туда попадаете, и вас останавливает. Вот в России таким образом увязли Чингиз-хан, Гитлер, Наполеон, капитализм, коммунизм. Всё будет увязать. Германия, Франция, Америка — в ней всё будет увязать. Она ловит в себе всё. Но для местного жителя это, согласитесь, совершенно невыносимо...
...Для того, чтобы вечно оставаться болотом, надо вечно поддерживать эту гранитно-болотную конфигурацию, быть вот такими двумя полюсами, между которыми увязает всё. Но вечно так жить нельзя же, наверное. Поэтому эта коллизия не имеет других разрешений, эта коллизия не имеет никакого другого аналога, нигде в мире она больше не будет появляться, но здесь она тоже закончилась»..
«...Понимаете, какая штука страшная. Болото это ещё тем поразительная среда, что оно быстро восстанавливается. Его нельзя разрубить, разрезать, его даже, я подозреваю, нельзя до конца осушить. Оно всегда очень живо, живуче. И вот эта российская витальность, она, с одной стороны, страшна, а с другой — прекрасна. С одной стороны, ну как, ну что ещё с вами делать, чтобы вы уже хоть как-то прореагировали. А с другой — вас никогда нельзя окончательно поработить. Вы всегда рассказываете про тирана анекдоты. Россия никогда же не тотальна — вот так, чтобы миллионы немцев верили в Гитлера, а миллионы русских верили в Сталина, этой параллели никогда нет. Миллионы немцев верили в Гитлера совершенно искренне, а миллионы русских верили в совершенно другие вещи, они к Сталину относились, как к неизбежному злу. И терпели его».
Гороскоп (приблизительный) Москвы:
